Географ глобус пропил

Устал от страха, от любви, от жизни. Устал от своих разочарований и от своих надежд, устал от своей непорядочности и от своей порядочности. А-а, катись всё к чёрту.

– Серьёзно, – говорю я. – Вместе нажрёмся. Идёт?

– …Вы встать-то можете?.. – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь на скамейке. Господи, как я сюда попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего не помню, ничего не понимаю. Кошмар, что со мною! Я ещё пьяный, но уже маюсь с похмелья. Сердце зашкаливает, душа в тело вставлена сикось-накось, раскалённый крест жжёт мозги. Мимо меня по проходу вагона Бармин и Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь в рюкзак и, шатаясь, бреду в тамбур. Стук колёс замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, как парашютисты, прыгают в блещущую тьму. Из неё ко мне, как цветы, тянутся руки. Я валюсь на них, как телефонная трубка на рычаг. Сзади Борман и Чебыкин спускают останки Градусова и выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает и течёт прочь.

Узкая тропа заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная тёмная станция, затонувшая в дожде и тьме, как Атлантида. Табуном мы бредём через рельсы к вокзальчику. Вокзал – это заколоченная и запертая хибара. Борман плюёт на замок и сбрасывает рюкзак в грязь. Все поступают по его примеру, потом натягивают на головы капюшоны и садятся на завалинку под облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, чтобы дождь освежил башку. – Так пойдёмте лучше к реке. До неё от станции…

– От какой станции? – мрачно спрашивает Бармин.

– От Гранита, – тупо отвечаю я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман и носком сапога переворачивает в луже ржавую, свалившуюся сверху табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья после Гранита, – печально поясняет Овечкин. – Проспали мы Гранит из-за вас, алкашей…

Трясущимися руками я достаю сигарету.

– Что, я сильно напился?.. – робко спрашиваю я.

– Ваще жара! – говорит Чебыкин и начинает хихикать. – К нам пришли и спросили: не наши ли там туристы? Мы говорим: наверное, это наш руководитель. Вы с Градусом сидели в первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез под скамейку. Когда волокли тебя, ты ноги поджимал, цеплялся за всё, ржал. Потом бухнулся Машке на лавку, обнял её, сказал, что она всё равно будет твоей женой, и уснул.

Мне хочется залезть в какой-нибудь сосуд и похоронить себя в морской пучине, как старик Хоттабыч.

– Короче, мы тебя за пьянку свергли из начальников, – неохотно информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники не нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так что ты нам больше не командир, и звать мы тебя будем просто Географ. А все вопросы станем решать сами.

– О-ох… – стону я и, нахлобучивая кепку, ухожу во тьму.

К чёрту всё.