Географ глобус пропил

Служкин приволок скамейку – длинную, как пожарная лестница, – и поставил её так, чтобы отсечь зрительскую часть зала. Он первым уселся на эту скамейку и оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки среди тех, кому не досталось места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась через плотно заставленные ряды и села рядом со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И, кстати, с прошедшим днём рождения.

– Ты даже помнишь? – улыбнулась польщённая Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому же всё записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская на плечи шаль.

– Да так себе. Как обычно. Горе со щами, счастье с прыщами.

– Ты уж расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно если учесть, что нечего. Вроде ерунда одна, а вроде и лопатой не перекидаешь. Ногу вот сломал.

– Поэтому тебя долго не было видно, да? Я хотела у Нади спросить, да постеснялась, больно она у тебя строгая… Как нога, хорошо срослась?

– Какое там!.. – Служкин безнадёжно махнул рукой. – Отрезали к чёртовой матери нафиг, как Мересьеву… Кстати, угадай загадку про него: кто такой – ползёт, ползёт, шишку съест, опять ползёт?..

– Дорогие наши мамы! – прервала Служкина воспитательница, выгоняя в зал табунок детишек и выстраивая их. – И дорогой папа, – добавила она, посмотрев на Служкина.

Женщины в зале дружно засмеялись.

– Это мой папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши дети приготовили вам выступление и подарки!

– Й-и!.. – за пианино взвизгнула, как лошадь, музруководительница так, что Служкин вздрогнул, и ударила по клавишам.

Детишки и воспитательница нестройно запели. Точнее, сперва запела воспитательница, потом начали неуверенно подключаться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, только в углу какая-то бабка бубнила: «Раньше молоко было двадцать семь копеек, булка белая – восемнадцать, булка чёрная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети хором старательно читали стихи, громче всех с выражением орала воспитательница. Потом стихи стали читать поодиночке: кто звонко тараторил, кто невразумительно мычал. Воспитательница шепотом на весь зал подсказывала слова забывчивым. Андрюша рассказал свое четверостишие глядя в пол, почти беззвучно. Лена виновато пожаловалась Служкину:

– Он дома хорошо читал, а на людях стесняется…

Тата тоже едва слышно тоненько прочла:

В стихах также упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» и прочее, что выдавало детсадовскую самопальность этих опусов.

– Значит, Витя, ты не знаешь про двенадцатое число? – тихо спросила Лена.

– А что было двенадцатого? Драка или революция?

– Ирида Антоновна умерла.