Глаз тигра. Не буди дьявола

Гаттри с Мейтерсоном остановились на палубе, и я почувствовал огромное облегчение, потому что добрался до люка.

Осталось справиться с задвижкой. Ее, похоже, заело намертво, но тут до меня дошло, что это я настолько ослаб, что не могу открыть люк, и за пеленой усталости шевельнулась живительная злоба.

Я извернулся, пнул задвижку ногой, и она отлетела в сторону. Поборов изнеможение, я встал на колени, склонился над люком, и на белый пол брызнул свежий ручеек ярко-красной крови.

Ничего, Чабби, переживешь, не к месту подумал я и стал поднимать крышку люка. Она поддавалась невыносимо медленно и была тяжелее всего на свете, и вдобавок я почувствовал первые уколы боли в груди: должно быть, в ране что-то надорвалось.

Наконец крышка гулко откинулась на пол, и голоса на палубе тут же смолкли. Я представил, как Гаттри и Мейтерсон навострили уши.

Упал на живот и стал отчаянно шарить под полом. Правая ладонь моя сомкнулась на ложе автомата.

– Скорее! – В этом громком возгласе я узнал голос Мейтерсона, и снова стук шагов: оба бросились к кокпиту.

Я из последних сил потянул автомат к себе, но он, похоже, застрял на ремешке и противился моим усилиям.

– Господи! Вся палуба в крови! – крикнул Мейтерсон."

"– Это Флетчер! – отозвался Гаттри. – С кормы забрался!

В этот момент ремешок отцепился, и я чуть не уронил «ФН» в машинное отделение, но сумел удержать его и откатился в сторону.

Сел с автоматом на коленях, сдвинул большим пальцем рычажок предохранителя и уставился на дверной проем сквозь пот и соленую воду, заливавшие мне глаза и туманившие зрение.

Мейтерсон влетел в каюту, сделал три шага и, увидев меня, разинул рот и замер. Лицо его раскраснелось от суеты и возбуждения, он поднял руки и выставил их перед собой, словно защищаясь, и бриллиант у него на мизинце весело подмигнул мне, когда я одной рукой вскинул автомат, изумляясь его непомерной тяжести. Подняв дуло к уровню коленей Мейтерсона, я нажал спусковой крючок, и «ФН» с оглушительным ревом изрыгнул долгую очередь. Отдача подбросила дуло вверх, пули пришлись Мейтерсону в пах, живот и грудь, отбросили его к переборке каюты, распороли и выпотрошили, как лезвие потрошит рыбину, и он задергался в энергичной, но недолгой предсмертной джиге.

Я знал, что патроны надо экономить, ведь мне еще предстояло разбираться с Майком Гаттри, но почему-то не мог снять палец со спуска, и пули, пронзая тело Мейтерсона, продолжали выбивать щепу из деревянной отделки.

Наконец палец послушался, пулевая буря улеглась, и Мейтерсон тяжело рухнул лицом вниз.

В каюте стоял едкий запах кордита с примесью тяжелого сладковатого душка свежепролитой крови.

Пригнувшись к сходному трапу, Гаттри выставил вперед правую руку и выпустил в меня, сидевшего посреди каюты, одну-единственную пулю.