Конокрад и гимназистка

— У кого — у «него»? — по-прежнему шепотом спросила Тонечка.

— Да кто же здесь был-то, — рассудительно отвечала Фрося, словно говорили они о какой-то мелочи, — Вася-Конь, я его хоть сбоку, хоть сзади узнаю, говорю же — повадка особая. Одно слово — Вася-Конь! Таких удалых еще поискать надо, днем с огнем не враз отыщешь.

— Ты его знаешь?

— Если бы не знала, барышня, я бы твоим родителям давным-давно доложила. И как он из вашего окна прыгал, и как вы его целовать изволили утречком, когда он вас к дому доставил. Видит Бог — с умыслом не подглядывала, само собой увиделось. А что родителям не доложила — благодарная я ему, на всю жизнь благодарная…"

"Тонечка вскочила со стула, схватила Фросю за руку, усадила рядом с собой и, глядя широко раскрытыми глазами в ее красивое спокойное лицо, попросила:

— Расскажи мне, все про него расскажи, и я тебе тоже откроюсь, ничего не утаю…

И вот что рассказала Фрося.

…На Троицу колыванские парни с девчатами любили ходить на берег Чауса, там костры жгли, хороводы водили, частушки да песни пели, веселились до утренней зари. И в позапрошлый год, как обычно, потянулись после полудня на пологий берег, где уже зазывно тренькала балалайка, а гармошка выводила «Подгорную». Фрося идти не собиралась, у нее из всех нарядов — старенькая юбка да кофточка, в трех местах заштопанная. Но соседки-подруги уговорили ее, одна новенький платок принесла, другая — алые ленты, тятей с города привезенные, третья ботинки на высоком каблуке уступила на вечер. Нарядили девку, как на выданье, а когда нарядили да посмотрели — ахнули. Писаная красавица стояла перед ними: дородная, статная, темные глаза, как влажная смородина, а на подбородке, когда улыбнется, ямочка играет. Подхватили подружки Фросю под руки, грянули песню во всю ивановскую и отправились на берег.

А там уже костры горят, гулянье силу набирает, гармошка так режет неистово, что испуганные щуки из воды выпрыгивают, желают хоть одним глазком глянуть — чего это на берегу деется? Как тут не развеселиться, как не забыть хоть на один вечер о сиротской доле да о серых буднях! Фрося и позабыла все на свете. В хороводе так выступала, что казалось — земли не касается высокими каблуками, а уж когда насмелилась и запела — голос ее выше всех жаворонком взвился, затрепетал на немыслимой высоте, и даже боязно было — вот возьмет и оборвется… Нет, не обрывался — летел, звучный и сильный.

И вдруг пристойное гулянье завихлялось, задребезжало, будто у телеги на полном ходу колесо отвалилось. А это, оказывается, Ванька Ребров с дружками заявился.