Любовь гика

Арти медленно выдохнул и проговорил полушутливым, чуть ли не дружеским тоном:

– И зачем же вы с нами так?

Мешкоголовый моргнул и вновь склонился над блокнотом. Исписал лист до конца, вырвал его, протянул мне и стал писать дальше. На листке было написано: «У меня все валилось из рук – сперва апельсины, а потом и вся жизнь. Жена и дети меня не уважали. Я не хотел сидеть дома по выходным. Брал отцовскую винтовку и ездил в лес. Но не охотился. Просто сидел у костра, чистил винтовку, пил пиво».

Само заседание суда Верн помнил плохо. Помнил, как его задержали и привезли в участок. Там его сфотографировали и сняли отпечатки пальцев. Его поразило, как это уныло и скучно. Наверное, надо было сопротивляться, кричать или плакать – что угодно, лишь бы придать этим тупым процедурам какой-то смысл. Но он слишком устал и, глядя на людей в форме, исполнявших свои обязанности, подумал, что ни к чему лишний раз их беспокоить. «Кто знает, как оно у них дома. Может, им тоже непросто», – подумал Верн. Сидя в одиночной камере предварительного заключения, он решил, что не надо себя изводить, ведь теперь все равно ничего не исправишь. Он улегся на койку и попытался собраться с мыслями. На второй день к нему пришел человек, назвавшийся адвокатом Эмили. Жена подала на развод.

Суд прошел как-то сумбурно и скучно. Верн запомнил аккуратно одетую старушенцию с резким, скрипучим голосом. Она сидела рядом с судьей. Верн запомнил ее слова: «…Я бы сказала, что это был правильный, человечный порыв к милосердию. Я понимаю и разделяю его чувства. Я бы сказала, что человек действовал из благих побуждений».

Предъявленные обвинения привели Верна в замешательство. Его пытались убедить, что он поступил неправильно, даже преступно, и в конечном итоге Верн сделал вид, будто поверил. Но он знал, что его наказывают за промашку. Они шли гуськом! В одну линию, друг за другом! У него был такой шанс… и он промахнулся!

Верну понравилось в окружной психбольнице. Его нисколько не огорчала стальная сетка на окнах. У него была отдельная палата и три комплекта зеленых пижам. Каждое утро Верн подметал пол у себя в палате, ел завтрак, который ему приносили на большом подносе, и ложился вздремнуть на аккуратно застеленной кровати. Когда он просыпался, метлы и подноса уже не было, и комната вновь становилась пустой и опрятной. Он много спал и сумел забыть почти все.

Через год Верн опять начал думать, хотя думать ему не хотелось. Он думал о детях. Когда он в последний раз видел Тедди и Брэнду, им было шесть и пять лет соответственно. Сначала он вспомнил их голоса, говорящие: «Папа». Ему представлялось, что его настоящее имя и есть Папа, а все остальные имена, которыми его называют люди, – либо прозвища, либо издевательства.