Гезат

Последнее утверждение было спорным, потому что со мной Квинт Фабий Максим поладить не сумел. Видимо, ему не сказали, кто я такой, или все-таки знал, но решил нагнуть, как обычно поступают тыловые крысы с бывалыми воинами.

Мы поссорились в первую же встречу. Глянули друг на друга — и поняли, что Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе нам не бывать. При этом он был уверен, что вырос восточнее, в Риме, а я — дикий галл с западных провинций. Не стал разубеждать легата, потому что все равно не поймет, где я вырос. Поводом для ссоры были жалобы местных крестьян. Мы еще не добрались до Нарбо Марциуса, а там уже был составлен длинный список отобранного моими подчиненными.

— Грабежи — это неизбежное зло, никуда от него не денешься. Пусть скажут спасибо, что их не убили, — сказал я, собираясь замять тему.

— Прикажи своим людям немедленно вернуть всё! — потребовал Квинт Фабий Максим.

— Даже если бы захотел это сделать, ничего не получилось бы, потому что все уже съедено, — ответил я насмешливо.

— Тогда я накажу виновных — устрою децимацию! — пригрозил он.

Децимация — это казнь каждого десятого, выбранного по жребию. Таким способом боги точно укажут, кто наиболее виноват. Я слышал, что такая казнь применяется, но никогда не видел, потому что служил в легионах, не знающих трусости и поражений.

— С германцами такой номер не пройдет, — возразил я. — Они сразу покинут нашу армию, отправятся домой или вовсе перейдут на сторону врага, и Цезарь сочтет, что ты скрытый пособник Помпея.

— Это тебя он сочтет пособником Помпея, потому что из-за твоих подчиненных мы теряем поддержку местного населения! — перекинул стрелки легат.

— С каких это пор крестьяне, тем более, галлы, начали решать судьбу Республики?! Неужели у них завелись родственники в Риме?! — молвил я с издевкой, развернулся и пошел к своему коню, которого держал за повод Гленн.

Не знаю, зачем я провоцировал Квинта Фабия Максима. Когда наделенное властью ничтожество начинает наезжать, у меня порой срывает тормоза. Я спиной чувствовал ненависть, исходившую от легата. Ему надо было или отстранить меня от командования конницей и потом оправдаться перед Гаем Юлием Цезарем, или признать свою никчемность, как командира. Он ограничился ругательствами в мой адрес, посчитав это третьим, средним вариантом. Только вот в армии, где любая речь на две трети состоит из ругани, больше никто так не посчитает.

По любому, моему подразделению надо было переместиться куда-нибудь, откуда не будут поступать жалобы легату. Лучшим местом была бы территория, которую сейчас контролировали враги.