Герцог и я

 — Что, если он… она… будут, как я… Ты п-понимаешь, что я х-хочу сказать?

— Если он будет заикаться с рождения, — сразу произнесла она твердо и отчетливо, — мы будем любить его еще сильнее… И я попрошу у тебя совета, как помочь ребенку. И ты дашь этот совет. Разве ты отвергнешь страдающее дитя?

Он отстранил ее от себя — так, чтобы видеть ее лицо, глаза. На его собственном лице было написано несколько забавное удивление: как, оказывается, легко и просто можно ответить на самые сложные вопросы.

А что же может сказать он? Наверное, только то, что говорил уже бесчисленное число раз за последние часы:,

— Я так люблю тебя, Дафф…

* * *К вечеру этого долгого-долгого дня Дафна вспомнила о письмах, переданных ей старым герцогом, и решила заговорить о них с Саймоном.

Письма его отца. Что в них может быть? Извинения? Обвинения? Раскаяние? Герцог Мидлторп советовал ей выбрать нужный момент для вручения их Саймону. Дафне хотелось думать, что этот момент наступил: Саймон отбросил навязчивую мысль о мщении, а значит, начал избавляться от груза ненависти, от своей зависимости, от темных сил, заполнявших душу.

Не один раз Дафна испытывала желание вскрыть и прочесть хотя бы одно письмо, но так и не поддалась этому искушению. И вот теперь она принесла их из потайного места у себя в спальне и положила перед Саймоном.

— Что это? — спросил он.

— Письма твоего отца. Мидлторп передал их мне для тебя. Ты помнишь? Я уже говорила тебе. Он кивнул. Спокойно кивнул.

— Да, помню, что просил их сжечь.

Дафна слегка улыбнулась:

— Видимо, старик осмелился не выполнить твоей просьбы.

Саймон тоже изобразил улыбку.

— И ты сделала то же самое, как я вижу, — сказал он.

Она опустилась на софу рядом с ним.

— Разве тебе не хочется прочитать их?

Он ответил не сразу.

— Н-не знаю, — сказал он потом.

— Они могут помочь тебе окончательно избавиться от прошлого, — предположила она.

— Или сделать настоящее еще тяжелее, — возразил он, и она не могла не согласиться с ним.

Саймон смотрел на пачку, перевязанную лентой, и ожидал, что сейчас на него нахлынет былая злость, которая превратится в ярость… в неистовство.

Но он не чувствовал ни того ни другого. Ровно ничего.

Это было странное, удивительное ощущение. Он ожидал всего, кроме этого. Никаких чувств. И никакого желания прочитать их.

Он повернул голову к Дафне, смотревшей на него с тревогой.

— Пожалуй, я подожду с чтением, — сказал он.

— Ты не хочешь знать; что там написано?

Он отрицательно мотнул головой.

— Но ты не собираешься сжечь их?

Он пожал плечами.

— Наверное, нет.

Она переводила взгляд с его лица на письма и обратно.

— Что же ты хочешь делать с ними?

— Ничего.

— Совсем ничего?

Он улыбнулся:

— Я уже сказал именно это.

— Н-но… к-куда же их?.. — в растерянности проговорила Дафна.