Герцог и я

Даже когда он выбежал из комнаты, хлопнув дверью, она не теряла надежды, что со временем их разногласия – если можно это так назвать – исчезнут. Конечно, она была наивна, но кто запрещает надеяться. Она полагала, что ее любовь к нему сможет излечить его от болезни души, изгнать из нее ненависть к отцу.

Как неразумна она была. Как уверена в своих силах. В силе любви. И как глупо с ее стороны было надеяться на благополучный исход.

Воспитанная в кругу семьи, она, конечно, не знала жизни, а действительность оказалась значительно сложнее, чем ей представлялось. И грубее.

Дафна никогда не воображала, что все блага жизни будут преподнесены ей на золотом блюде, но полагала, что, если она научится управлять своими помыслами, сумеет относиться к другим так, как желала бы, чтобы относились к ней – о чем и толкует Евангелие, – если сумеет все это, то будет в какой-то мере вознаграждена.

Не теперь, но, возможно, в будущем.

Однако то, что произошло сейчас между нею и мужем, лишило ее всякой надежды.

В доме стояла полная тишина, Дафна никого не встретила по пути в желтую гостиную. Уж не избегают ли ее все слуги после скандала, свидетелями которого кто-то из них наверняка был, и этот кто-то вполне мог поделиться со всеми остальными тем, что услышал?

Одни, возможно, злорадствуют, другие жалеют, но и от того и от другого не легче. Дафна вздохнула: грусть, которая ее охватила, не излечивается сочувствием – слишком она велика.

С легким стоном Дафна опустилась на желтую кушетку, но долго лежать не могла: поднялась, дернула за шнурок звонка – одиночество и тишина казались невыносимыми.

Вскоре на пороге появилась служанка.

– Вы звонили, ваша светлость?

– Пожалуйста, чаю. Только чай, никакого печенья.

Девушка поклонилась и убежала.

В ожидании чая Дафна ходила по комнате, мысли путались, потом, вспомнив нечто такое важное для нее, остановилась у окна, положила руку на живот, прикрыла глаза.

«О Господи, – беззвучно молила она, – пожалуйста… пожалуйста, сделай так, чтобы у меня был ребенок. Сделай это, потому что… потому что иного случая уже не выпадет».

Нет, она не стыдилась своего поступка. Ведь произошло то, что произошло, не по заранее задуманному плану. Она не уговаривала себя, глядя на него, спящего: вот, мол, он пьян, и я могу сейчас воспользоваться этим, совершить акт любви и сделать так, чтобы семя осталось во мне.

Оно, конечно, так и получилось на самом деле, она не может теперь ясно вспомнить. Разве можно запомнить минуты блаженства и рассказать о них даже самой себе? Но она знает, что в те мгновения не отдавала себе отчета в своих действиях – и он, как видно, тоже, – и если она не отпустила его, когда он хотел, то не потому, что задумала что-то вопреки его желанию, а просто не могла… И он, по-видимому, тоже не мог.