Географ глобус пропил

Пекарня загадочно освещена рубиновыми червями, ползающими в чёрной пещере печки. Кажется, Маша дремлет. Мои руки, сцепленные на изгибе её талии, ощущают тихое, спокойное, ровное движение рёбер. Я тоже закрываю глаза. Полусон громоотводом разряжает напряжение воли, словно распускает натянутые вожжи.

Я просыпаюсь от того, что Машина ладошка невесомо едет по моей скуле, по груди, по животу.

– Не надо, Маша, – говорю я.

– Дайте мне баночку, – помолчав, отвечает она.

Маша делает несколько глотков, переводит дух и снова пьёт. Я отнимаю банку и убираю под скамью. От Машиных губ пьяняще, вольно, счастливо и по-весеннему пахнет брагой.

– Виктор Сергеевич, я люблю вас… – шепчет мне в лицо Маша.

Её руки лёгкие, как листопад, – не поймаешь ладонь.

– Ты ещё девочка, Маша… – как дурак, говорю я.

– Ну и что… Я люблю вас… Я люблю вас… – повторяет она.

Она сползает с моих коленей, ложится спиной на скамью и тянет меня к себе. Я подчиняюсь и ложусь рядом, подсунув руку ей под голову. Я хочу Машу. И Маша хочет меня.

Я хочу Машу. И мне ничего не мешает взять её. И я представляю всё, что может быть: все молнии, танец и медовый ливень. Но одновременно я помню, как Маша плыла в ледяной воде злой речонки, как плакала, стоя на четвереньках посреди залитого дождём луга, как садилась в грязь на обочине таёжного просёлка. И во мне нет страсти. Страсть отгорела там, в затопленном ночном лесу. Осталось только желание. Оно нежное, тихое, неподвижное, как берёзовая ветка в безветренную погоду. Я не возьму Машу не потому, что мое чувство к ней – это умиление взрослого ребёнком, или робость мужчины с девочкой, или трепет грешника перед ангелом. Нет. Я не возьму Машу по какой-то другой причине, которая мне и самому непонятна. Я просто знаю, что так надо. Я хочу Машу. Но я её не нарушу.

– Я вас люблю… – шепчет Маша, прижимаясь ко мне.

– Не спеши, – говорю я. – Я всё сделаю сам…

Кончиками пальцев я веду по линиям её лица – по стрелкам бровей, по опущенным полумесяцам век, по излучине мягких губ, ни разу мною не целованных. Маша в последний раз приоткрывает глаза и наконец закрывает – словно заходит солнце.

– Я люблю вас… Я люблю вас… Я люблю вас… – словно заколдованная, сквозь сон повторяет Маша.

– Я тоже тебя люблю… – говорю я. – Засыпай… Всё хорошо.

Какой-то миг – и Маша уже спит. Я держу её голову и долго боюсь пошевелиться, глядя на Машино лицо – печальное, усталое, прекрасное русское лицо. Потом я тихонько высвобождаюсь, сажусь на скамейке и сгибаюсь пополам, как от удара под дых. Дикая душевная боль от того, что я удавил своё желание, рвёт меня на куски.

Но после я встаю и щупаю одежду. Она почти высохла. Я одеваюсь. Затем осторожно, как куклу, одеваю голую Машу. Наконец зажигаю сигарету, беру банку с брагой и открываю дверь.