Географ глобус пропил

– Мамочка, я боюсь! – стонет Люська.

Отцы запихивают её внутрь и лезут сами. Последним лезу я.

Полумрак. Какие-то клетушки. Белые нитки корней, свисающие с потолка, бесплотно касаются лба и ушей. Под ногами шуршит хлам. Толстые, совсем крепостные стены и узкие-узкие проходы. Амбразуры окон перекрыты двумя слоями могучей решётки.

Отцы разбредаются по камерам. Овечкин на пробу качает решётку на окне. Чебыкин корчится на нарах. По его лицу видно, что он прислушивается к своим ощущениям. Маша стоит в стороне, обхватив себя руками за плечи. Она ошарашенно озирается. Глаза её поблёскивают в темноте. Градусов пинает по стенам, словно испытывает их на прочность. Люська, встав на цыпочки, таращится в окно и вдруг дико визжит. Всех подбрасывает.

– Щас как дам в бубен! – в сердцах орёт Градусов.

– Вон там, смотрите!.. – жалобно говорит Люська, показывая в окно.

Поначалу из окна видны только тёмные спутанные заросли – голые и дикие. И тут вспышка страха бьёт в виски. Оказывается, в зарослях, почти неразличимые, ещё стоят столбы с натянутой проволокой. Они словно древние чёрные идолы, вышедшие из пугающих, зловещих тайн язычества.

– Как лешие, – в лад моим мыслям вздыхает Демон.

– Всё это – чертовщина какая-то! – с силой говорит Маша и проводит по глазам ладонью, словно снимает паутину.

Приглушённо переговариваясь, отцы наконец выбираются из карцера. Я же присаживаюсь в уголочке камеры на нары покурить. Пальцы мои дрожат. Эта Рассоха меня доконала. И тут за стенкой я слышу голоса.

– Маша, ну что опять?.. Чего ты психуешь?..

– Ничего… Место такое… нехорошее. Концлагерь.

– Не ври… О чём ты вчера говорила с Географом?

– Что за допрос, Овечкин? Я тебе кто, жена, что ли?

– Маш, ну ты же всё понимаешь, чего я тебе буду объяснять…

– Ну да, понимаю… И ты ведь тоже понимаешь.

– Ты хороший человек, – помолчав, с трудом отвечает Маша. – И ты мне очень нравишься… Но я тебя не люблю. Вот чего.

Овечкин ничего не говорит. Кажется, он даже не дышит.

– Извини, – искренне добавляет Маша. – Я не хотела сделать тебе больно. Но это правда. Не расстраивайся, пожалуйста. Бывает и хуже.

«Бывает и хуже», – согласно думаю я, сидя на нарах в старом карцере посреди брошенного лагеря.

Из Рассохи мы выплываем с большим опозданием. И опять створы, леса, дальние, серые в хмурую погоду хребты, белые скалы, мглистый простор. По берегам появляются приметы жилья: луговины с жердями для стогов, броды, просеки. В бегущих облаках проскальзывают тяжёлые тёмные вислобрюхие тучи, как льдины в шуге. И точно – через полчаса опять начинает сеяться мелкая, нудная морось.

Отцы тотчас забираются под тент и начинают резаться в дурака. Снаружи уже не остается никого. Всем кажется, что поход как бы уже закончился, осталось только переждать время.