Географ глобус пропил

Градусов выволакивает рюкзак и брезгливо швыряет его на землю.

– Это вообще какой-то чуханский, а не мой!

– Это мой… – тихо пищит Люська.

Демон беспомощно улыбается и пожимает плечами.

С грехом пополам мы выплываем.

Вновь нас несёт жёлтая, пьяная вода Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака нестройно тащатся над тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, куда падает солнечный свет, лес зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие в лесах утёсы. Приземистые, крепко сбитые каменные глыбы изредка выламываются из чащи к реке, как звери на водопой. Вода несёт нас, бегут мимо берега́, и линия, разделяющая небо и землю, то нервно дрожит на остриях елей, то полого вздымается и опускается мягкими волнами гор – словно спокойное дыхание земли.

Под вечер у берегов начинают встречаться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчёски», упавшие поперёк реки, могут запросто продрать наши гондолы. Впереди я вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся над потоком. Достаточно порыва ветра, чтобы сосна рухнула вниз и перегородила дорогу, как шлагбаум. Я встаю на катамаране во весь рост и гляжу вперёд. Я вижу одну, две, три, ещё сколько-то елей, рухнувших в воду. Дело худо. Мы проплываем под сосной, как под балкой ворот. Ворота эти ведут в царство валежника.

Катамаран обходит одну «расчёску», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, без нервов. Но третью «расчёску» мы зацепляем кормой. Градусов сражается с еловыми лапами и выдёргивается из них красный, лохматый, весь исцарапанный.

– Бивень! – орёт он на Бормана. – Соображай, куда командуешь!

И тотчас нас волочит на другую ёлку.

– Падайте лицом вниз и вперёд! – кричу я.

Экипаж, как мусульмане в намаз, падает лицом вниз. Мы влетаем под ёлку. Сучья скребут по затылкам, по спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За шиворот сыплются сухая хвоя, древесная труха. Поныш свирепо выволакивает нас по другую сторону ствола.

– Ата-ас! – вдруг истошно вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом теперь уже на берёзовую «расчёску».

– Упирайтесь в неё вёслами! – ору я.

Сила течения так велика, что вёсла едва не вышибает из рук. Круша бортом сучья, мы врубаемся в крону. Я вцепляюсь в раму и ногами принимаю удар ствола. Я изо всех сил отжимаюсь от него, чтобы нас не проволокло под «расчёской». Она лежит слишком низко и попросту сгребёт нас всех в воду, как ножом бульдозера. Поныш от нашего сопротивления словно приходит в бешенство. Целый вал вмиг вырастает, бурля, вдоль левого борта. Левая гондола всплывает на нём. Мы кренимся на правую сторону, и вал всё же вдавливает нас под берёзу.

– Тютин, Маша, живо на левый борт! – командую я.