Географ глобус пропил

Летят в костёр дрова, летят в кусты пустые бутылки, летит к небу огонь, летят звёзды, летит и кружится мир в моей голове, летит время.

– Я ещё никогда столько не пил!.. Я ещё никогда таким пьяным не был!.. – изумляется Чебыкин, подставляя кружку. – Нифига себе!..

– Водки? – спрашивает Борман, когда у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я раньше никогда её не пробовала…

– А я и пробовала, и пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды на дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – укоризненно одёргивает её Маша.

– У нас в деревне в прошлом году один мальчик напился водки и умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, когда он вдруг затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина в палатку. Оттуда недолго ещё доносится пение, но потом стихает.

Следующей приходит очередь увлёкшегося Чебыкина.

– Что-то я уже напился так эротично… – бормочет он, осоловев.

По кривой он тоже уходит в палатку и больше не возвращается.

Вскоре от компании откалывается Градусов. Какое-то время он что-то ожесточённо втолковывает пню на поляне, потом вообще исчезает. Через пять минут из кустов доносится могучий храп. Мы с Борманом идём туда. Градусов спит на земле, ширинка его расстёгнута. Называется, погрузился в сон, не надев кальсон. Вдвоём с Борманом мы штабелируем Градусова с Тютиным и Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается споить Люську с какими-то тёмными целями. Он всё подливает ей и себе. Люська хлещет водку и лишь румянится, а Демон с оловянными глазами уже раскачивается по кругу. Борман за воротник ставит его на ноги и нацеливает на палатку. Демон с трудом, но попадает туда. Доносится его сладкий голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас как дам в пилораму – будет тебе «Люсенька дорогая»!..

Мы хохочем. Люська выразительно глядит на Бормана. Смущённо покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят в лес. Я остаюсь с Машей и Овечкиным. Краем глаза я вижу, как Овечкин осторожно берёт в руки Машину ладошку. Н-да, третий – лишний… Я забираю остатки водки в бутылке и отправляюсь на берег Поныша.

Я сижу на берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю на затопленный лес, на туманную от луны реку, на скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает шум порога, разломившего наш катамаран. Все небо над Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная тоска сосёт душу. В голове звучит только одно: Маша… Маша… Маша… Я готов утопиться от того, что настолько неравен с ней. Я до хрипа в груди завидую сейчас Овечкину. Я допиваю водку и по топкому берегу лезу умываться. Я бросаю в глаза холодную тяжёлую воду, а потом погружаю в неё лицо и руки.