Мой генерал

Марина стала осторожно спускаться прямо здесь, где песчаные острова обрушивались из-под ног бесшумной лавиной. До лесенки ей бежать не хотелось. Только бы нога не подвернулась и не зашлась от боли.

На половине спуска она не удержалась, взмахнула руками и с размаху села в песок. Немного проехала в песчаной лавине и оказалась у ног Павлика Лазарева.

— Здрас-сте, — поздоровался Павлик.

Марина снизу вверх смотрела на него. Он не сделал ни одного движения, чтобы помочь ей подняться. Виду него был недовольный, и только, никакого любопытства.

— Поехал на лошадке кататься! — жалостливо сказал кто-то в толпе. — Вот и покатался!

— Жену надо бы найти, — высказался еще кто-то. — Или с кем он тут?

Уже все было ясно, даже по тому, как странно люди молчат или говорят сдавленными «жалостливыми» голосами, все было ясно, а слова только подтвердили догадку, но Марина все-таки спросила:

— А он… что он? Он… вообще-то жив?

— Вообще-то он помер, — нехотя сказал Павлик. — Шею сломал или спину. А может, и то и другое.

И сверху вниз посмотрел на Марину, которая все ковырялась в песке у самых его ног, поправил на носу зеркальные очки и добавил задумчиво:

— Вот подлость какая!

* * *— Да потому что это не развлечение для праздных гуляк-с! Нет-с, не развлечение! Мы же не кельты, которые рождались в седле! Мы не приспособлены, ленивы, неловки! Как можно этого не понимать! Лошадь — животное тонкое, интеллектуальное, непростое!

— Да че же ты говоришь, Иоаныч? Вот у нас в том годе мерин Звонкий повез, стало быть, председателеву тешшу в дальний лес, да и случись тама у них…

— Генрих Янович, разве такое возможно, чтобы лошадь ни с того ни с сего сбросила седока?

Это Федор Тучков спросил, и Марина даже голову не повернула. Он не стал с ней разговаривать, когда она в конце концов пробралась к нему там, на обрыве.

Он просто отвернулся от нее.

Он не сказал ей ни слова.

Он с досадой стряхнул ее руку, когда она взяла его за широкое запястье.

Больше никогда в жизни она не приблизится к нему.

Больше никогда в жизни она не станет на него смотреть.

Больше никогда в жизни она не возьмет его за руку.

— Генрих Янович?

— Да, ты нам ответь, ответь, Иоаныч!

— Ирина Михайловна, почему вы называете деда Иоаныч?

— Дак а как же? Иоаныч и есь!

— Да он Янович! Генрих Янович!

— Вот недослышала я! Как ты говоришь? Яковлеч?

— Вероника, не приставай к Ирине Михайловне! Мне, собственно, решительно все равно, как именно…

— Это же не дикий мустанг! Это обычный… укрощенный жеребец! Почему он вдруг его сбросил?!

— Не знаю, Федор Федорович, ничего не могу толком ответить. Могло быть все, что угодно. Лошадь от испуга или от боли…

— Дак, стало быть, в дальний лес! А тама по веснянке мужики наши волчицу караулили.