Ген Рафаила

Номера не совпадали. Даже те, кто клялся, что запомнил все цифры и буквы, называли совершенно разные комбинации. Внешность водителя тоже варьировалась. У кого это был узкоглазый брюнет с усами, у других – без усов, у третьих – вообще блондин в темных очках (как он видел ночью?). Поездка заканчивалась, машина останавливалась, седок протягивал деньги. Дальше следовал удар по голове, такой короткий и сильный, что никто из пострадавших даже не помнил, кто, откуда и с какой стороны его нанес.

– Это был водитель? – допрашивал Смелянский очередного потерпевшего.

– Не помню, вроде он и не замахивался даже… – отвечал растерянный пассажир.

– Кто-то сидел на заднем сиденье?

– Вроде не сидел, а может, и сидел, какие-то большие сумки там точно стояли, поскольку пришлось сесть на переднее кресло…

– Может, дверь открыли снаружи и дали по башке извне? – строил версии опер.

– А может, и так… – отвечали ему в который раз.

Но исход был вполне предсказуем. Пассажир оказывался на улице без кошелька, с головой, разбитой тупым предметом. И либо к утру был найден прохожими, либо приходил в сознание сам.

Одному мужику, правда, совсем не повезло. Он скончался. Это был директор мясного комбината. Никто не знал, пользовался ли начальник такси, но по схожей травме на затылке его тоже подшили к этому делу.

Смелянский объездил все таксопарки города. Машин ни с одним названным номером не значилось. Водитель ни с одной описанной внешностью не работал. Отец Олега дружил с Анатолием Красавцевым, и молодой сыщик был взят под опеку начальником ОБОП.

– В городе не ищи, – посоветовал ему Красавцев. – Вряд ли это местный таксист.

Служебную машину Смелянскому давали по остаточному принципу, поэтому поездки по областным таксопаркам растягивались на месяцы. В одном из них – Оболтовском – Олег крутился особенно долго. Здешний начальник ему не понравился. Он вроде бы и вел себя как предыдущие – все отрицал, но ментовская чуйка подсказывала, что мужик зажиточный. На среднем волосатом пальце красовалась нехилая золотая печатка.

«Живет на откатах», – подумал опер.

А Красавцеву потом сказал одно слово: «Хитрожопый».

* * *Прохор Петрович Ивашкин и правда был хитрожопым. Он понимал, что его подчиненный Раф Баилов «что-то там мутит», но закрывал на это глаза. Раф, энергичный, всегда веселый, приносил в кассу самую большую выручку и примерно столько же совал в лапы самому Ивашкину.

Сначала Прохор Петрович очень стеснялся, потом привык и захотел выделиться из быдла – купил себе печатку и золотую цепочку. Цепь прекрасно маскировалась на его черной шерстяной груди, а вот кольцо – не скрыть. Да и цель была другой – произвести впечатление. Особенно это удавалось в поездках с женой на теплые моря.