Ген Рафаила

Привычные команды Батутовны, ее раскатистый смех, драконий храп и лакомое кряхтенье заменил бесконечный, беззвучный плач Олеськи.

Она оказалась маленьким светловолосым героем, принимающим четкие, верные решения. Перевезла мать домой после больничной палаты, научилась делать массаж, мыть, пеленать, менять памперсы, по безмолвным губам расшифровывать желания Пелагеи."

"Анатоль смотрел на это растерянно, то и дело спрашивая Олеську, чем помочь. Как будто жена с детства ухаживала за больными, а он только сошел с облака. Олеська огрызалась, бесилась от его беспомощности.

Последним ударом стал звонок Андрюши.

– Пап, я записался контрактником. На дерматит не посмотрели. Сказали, воевать за Родину ни один лишай не помешает. Завтра сборы, три месяца обучения, а потом на передовую [22].

– Ты ни с кем не посоветовался… – Земля медленно уплывала из-под ног Красавцева.

– Посоветовался. С дедом Ваней. Во сне. Он сказал: «Иди, внук. С именем моим в сердце иди. Я тебя прикрою». Помнишь, как в девяностом псалме: «…не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень… Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизятся…»

– На руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею, – тихо продолжил генерал, глотая слезы, – на аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона [23]…

– Да, пап. Дед Иван пришлет своих ангелов, и они будут охранять меня. Только, пожалуйста, маме скажи сам. Я не выдержу ее слез. Домой уже не вернусь. Вещи собрал вчера. Бабушку целуй. Она поймет меня.

Как нашкодивший ребенок, Анатоль подошел к Олеське в тот момент, когда она кормила с ложки Батутовну.

Без прелюдий брякнул:

– Андрюша – солдат. Обратной дороги нет.

Жена, осунувшаяся, согбенная, пролила последнюю ложку борща на грудь матери, разбила о стену тарелку и кинулась с кулаками на Красавцева. Она била его в грудь, словно разминалась в тренажерном зале, метала стрелы сухими, воспаленными глазами, хрипела раненым горлом:

– Ты виноват, виноват, виноват!

– Олесюшка, это его путь. Он знал о нем с самого рождения, просто мы были слепы, – утешал муж.

– Это слова, пустые слова, прикрывающие твое бессилье! – сипела Олеська. – Ты благословил его на смерть! Скажи же что-нибудь ему, мама! – дернулась она к Пелагее.

Батутовна, маленькая, скукоженная, сморщенная девочка, беспомощно хлопала глазами. В короткой сорочке, в памперсах, в шерстяных носках она была детенышем, несмышленым зверем. Куда девалась командирша, вырастившая десять братьев и сестер, заставившая ходить строем бурятский интернат, убившая мужа, метнувшая нож во врага семьи? В каком из миров жил и теперь ее разум, ее воля, ее сила?..

– Я это… поеду на Остров.