Инферно Габриеля

Слышишь? Иначе я почувствую себя ребенком из приюта, попавшим под благотворительную акцию.

Рейчел облегченно вздохнула и заела свои тревоги очередной конфетой.

Джулия прижала сумку к груди, словно щит. Сумка вкусно пахла кожей. Этот запах странным образом изменил ход ее мыслей.

«Габриель хотел сделать мне подарок. Значит, я ему небезразлична, даже если он это сделал из жалости. Зато теперь у меня есть не только его фотография… то, что принадлежит только мне».

Поговорив немного о пустяках, Джулия переменила тему:

— Рейч, а что произошло на похоронах? Я попросила своего отца послать от моего имени цветы и приложить открытку. Габриель увидел цветы, но не понял, почему я их послала.

— Я слышала об этом. Скотт сказал мне, что цветы от тебя, но открытка куда-то исчезла. У меня даже не было возможности объяснить Габриелю что к чему. Потом у них со Скоттом опять началось выяснение отношений. Я и так была в жутком состоянии, а тут мне еще пришлось следить, чтобы один не выкинул другого в окно или не расшиб голову о кофейный столик.

Джулия сразу вспомнила осколки и кровь на белом ковре.

— Ну почему им постоянно нужно выяснять отношения?

— Не постоянно. Раньше они неплохо ладили. А потом Габриель поехал учиться в Гарвард, и его словно подменили…

Рейчел умолкла. Видно, воспоминания были слишком уж тяжелыми. Джулия не стала допытываться.

— После того страшного дня… помнишь, наверное… Габриель несколько лет не появлялся у нас. Даже не звонил. Потом приехал, но заявил, что ночевать будет в гостинице. Для мамы это было как пощечина. А Скотт закусил удила. Сказал, что никогда не простит Габриелю издевательств над матерью. Скотта тоже можно понять, — продолжала Рейчел. — Он ведь очень уважал Габриеля. Гордился им и вдруг… Даже не знаю, как бы без Эрона я все это выдержала. Наверное, убежала бы навсегда.

— Неблагополучная семья все же лучше, чем вообще никакой, — тихо произнесла Джулия.

— Это ты точно сказала, — вздохнула Рейчел. — Были Кларки, а теперь — неблагополучная семья. Умершая мать, пришибленный горем отец, разозленный кабан Скотт, семейная паршивая овца Габриель. А я, наверное, что-то вроде серой куропатки на грушевом дереве.

— У Скотта есть женщина?

— Была. Они работали вместе. Потом расстались, незадолго до маминой болезни.

— Моя семья сейчас — бесплатная экранизация какого-нибудь диккенсовского романа. Нет, даже хуже. Мы чудовищная смесь Артура Миллера и Джона Стейнбека с добавками Толстого и Достоевского.

— Неужели действительно все так плохо?

— Да. У меня такое чувство, что у нашей семьи есть еще один пласт. Подспудный, от Томаса Харди. А ты знаешь, как я ненавижу этого писателя. В школе я называла его мозгозасерателем. С тех пор мое мнение о нем не изменилось.