Фронтовик стреляет наповал

Андрей по приходу в общежитие банку кильки в томатном соусе съел под горбушку черного хлеба. Больше съестных запасов не было, а столовая по причине позднего времени закрыта. Зато выспался хорошо. Утром только в райотдел зашел, дежурный известил:

– Тут какая-то Мария Мироновна уже второй раз звонит, вас требует.

Андрей в кабинет подниматься не стал, к Туниной направился. После такой выпивки у нее похмелье тяжелое быть должно. Выпьет еще сто грамм и отключится. Надо успеть, пока говорить в состоянии.

Только он по лестнице поднялся, руку к звонку поднес, дверь сама открылась. На пороге сама Эльвира. Лицо помятое, глаза отечные. Обойти Андрея хотела, он ее за руку взял.

– Не узнаете?

– В первый раз вижу. Отпусти руку, а то закричу.

– Я из милиции, вчера вечером у вас был, но допросить не смог.

– Ну да, мне соседка утром сказала.

– К вам в комнату пройдем или в отделение?

– Уж лучше в отделение. Здесь поговорить не дадут, подслушивают.

Такой вариант Андрея устраивал. Пока идут, на свежем, морозном воздухе вчерашняя выпивка выдохнется. Эльвира спотыкалась, не столько из-за снега и льда, сколько ввиду состояния. В конце концов вцепилась в рукав Андрею.

– Плохо мне.

– Нельзя так пить, вы все-таки женщина, не грузчик.

– Горе у меня.

Андрей остановился резко.

– Горе в семьях убитых водителя и инкассатора. Семьи у них остались, детишки.

Эльвира жалко улыбнулась.

– Да, жалко.

Андрей обозлился на нее. Не сложилась личная жизнь, это понятно. У миллионов советских женщин сейчас судьба такая. Убили их мужей, любимых, женихов на войне или умерли в госпиталях от ран. Но это не повод напиваться в хлам. Тем более ее Пашка в бегах. Наверное, и не вспоминает об избраннице, проматывая награбленные деньги.

В кабинете Эльвира попросила воды, жадно выпила полный стакан.

– Готовая я, допрашивайте.

– Как и где вы познакомились с Нырковым?

– На работе. Он инкассацию у нас делал. Год-полтора назад. Думала – повезло. Молодой, неженатый, собой хорош, не алкаш. Постепенно встречаться стали. Он подарки приносил – то конфет, то бутылку вина. Не жадный.

– Как у него с выпивкой?

– Да никак. Пил редко, по праздникам. И не бабник, редкое качество у мужиков ныне.

– Никаких разговоров о деньгах, об ограблении он не заводил?

– Никогда. И о работе ничего не говорил. Я как-то поинтересовалась – что он чувствует, когда рядом миллионы в сумках лежат? А он: «Они же не мои, работа такая».

– А товарищи у него были?

– Не припомню, чтобы видела его с кем-нибудь.

Прямо нелюдимый какой-то. Но это черта характера, не преступление.

– О фронте не вспоминал?

– Я даже расспрашивала: «Наверное, страшно там?» – А он: «Не могу вспоминать, тяжело. Кровь, грязь, холод».

Никаких зацепок.