Фрагменты (сборник)

Все так же – тишина и белизна. Никто ничего не вдыхал и не пачкал.

– Вам же нельзя, – напомнил Мурад и, подняв крышку, водрузил ее на гроб.

Удары молотка Дима слышал уже стоя у кабины."

"Что это было? Перед глазами еще стояли образы набухающей кровью простыни и провала на месте рта. И звук… Звук, будто человек пытался вдохнуть после долгой задержки дыхания. Все это нервы и усталость.

Диму клонило в сон, и даже перенесенное потрясение не помогло удержаться на поверхности реальности. Под гул двигателя и какую-то южную мелодию Дмитрий провалился в сон. Ему снился отец. Живой отец. Он сидел на скамейке за домом, который так ревностно охраняли его сестры. Он курил… и плакал. От этого открытия Диме стало не по себе. Он развернулся и хотел уйти, когда отец произнес:

– Зря я приехал.

Дима подошел к скамейке и присел рядом.

– Почему? – спросил он, хотя знал, что отец все слышал.

– Сынок, я просто очень долго отсутствовал.

– И что? – На мгновение ему стало стыдно. Несмотря на то что там, в кухне ночью он говорил злые, плохие вещи, он считал, что отец приехал не зря. – Все мы где-то долго отсутствуем.

Отец улыбнулся.

– Да, сынок, только причины на это у нас у всех разные. Да и родня у некоторых из нас не все готова прощать.

– Батя, плюнь. Тут все дело в доме.

– Я знаю, сынок. Но мне ведь ничего не надо.

– Беда в том, что знаем об этом только ты и я.

– И я, – услышали они голос Иры.

Ирина подошла и села по другую сторону от отца.

– Ну что, батя, поедем отсюда?

Отец вытер слезу, улыбнулся и кивнул.

– Да, и подальше.

– Подальше от этих упырей, – произнес Дима и проснулся.

«Газель» надрывалась, радио пыталось перекричать изможденный двигатель. Дима отвернулся к окну. Горизонт посветлел, говоря о скором наступлении нового дня. Дима вспомнил сон и поморщился. Сон был не чем иным, как воспоминанием о последнем приезде отца. Ирина и тогда поддержала его. Как оказалось, его отца поддержала только она. Дмитрий же попытался сыграть за обе команды, причем в одной игре.

Он тогда пытался оправдать и себя, и теток. Мол, он сгоряча наговорил, а тетки защищали наследство. Как говорил классик: москвичей испортил квартирный вопрос. И хотя тетки его не москвички, квартирный вопрос их интересовал самым непосредственным образом. Они не хотели ни с кем делиться. И тогда это могло оправдать их агрессию. Тогда – да. Но после смерти агрессия никуда не делась, разве что притупилась слегка и стала напоминать безразличие. Когда Дима сказал им о смерти отца, они повели себя сдержанно, и лишь поэтому он ничего не понял. Но когда он попросил их помочь, все стало ясно.

Они повели себя так, будто их звали на день рождения троюродного племянника кумы. Все как одна работали.