Фотограф смерти

Он разговаривал со мной, глядя на собственные сапоги. Надо сказать, что были они грязны и страшны, и подходили больше какому-нибудь конюху, а не юному – а Патрик был весьма и весьма юн – джентльмену.

– Простите, мэм, – мое молчание он воспринял как упрек. – Я шел так быстро, как мог.

В тот миг сердце мое пронзила игла жалости и стыда: как смела я упрекать этого мальчика? Винить его в чем-то?

– Ты хочешь есть? Лимонаду? Чаю? Возможно, тебе нужен отдых? – Я спрашивала ласково, но голос мой дрожал. Патрик же, покачав головой, тихо ответил:

– Нет, мэм. Благодарю, мэм.

Тогда я проводила его в гостевую комнату и велела согреть воды, а также подать молока, хлеба и сыра, потому как предположила, что, несмотря на отказ, Патрик все-таки голоден.

Сама я, взяв злосчастное письмо, ушла. Убежала. Будто мне не сорок семь лет, а по-прежнему пятнадцать. Я заперлась в своей комнате и, совершенно обессиленная, рухнула на постель, где и лежала, верно, четверть часа, а то и больше, борясь с собой.

Эвелине Фицжеральд, в девичестве Харенвуд.

Моя драгоценная Эвелина. Я не знаю, жива ли ты, но надеюсь на то, поскольку иной надежды у меня не осталось.

Я пишу тебе, хотя многие годы молчал, опасаясь не столько за свою жизнь, сколько за тебя, ведь если бы Дагеру удалось узнать, что я неосмотрительно поведал тебе историю его позора и преступления, то тебе грозила бы опасность.

До нас доходят вести о мире. Я слышал о докладе, сделанном им, и о патенте, который Дагер продал за двадцать тысяч франков, приумножив на том свое состояние. Он ждал целых два года, прежде чем решился высунуться со лживым рассказом о якобы случайном открытии. Верно, ждал бы он и дольше, ведь срок договора его с Нисефором Ньепсом истекал, и тогда уж ему не пришлось бы судиться за патент с сыном Ньепса, личностью трусливой и ничтожной, но открытие Тальбота заставило Дагера поторопиться.

Для тебя все эти имена – пустой звук. Вряд ли тебе интересны давние истории и перипетии жизни некогда любимого человека. Полагаю, что сейчас ты еще больше походишь на свою мать с ее каменной чопорностью и равнодушием ко всему, что не касается хозяйства. Однако я не держу на тебя зла. Я все еще люблю тебя, и именно это чувство, выжившее вопреки всему, внушает мне надежду, что там, за чертой, перед которой я стал, мы встретимся.

Этот мир с его грязью и лицемерием больше не властен надо мной. Врач говорит, что у меня есть надежда поправиться, но он – идиот, который лишь пытается вытянуть побольше денег. Чахотка жрет меня изнутри. Она унесла Катарину, женщину сердечную, хотя и глупую, она заберет и меня. И находясь на смертном одре, я готов отринуть свою ненависть, ибо верю, что жизнь грядущая рассудит по справедливости, каждому воздав злом за зло, а добром за добро.