Фавориты Фортуны

Их выступление было небрежным и нескладным.

– Согласен. Гай Котта – твой дядя, не так ли?

– Да. Но это не имеет значения. Мы с ним любим спорить.

Собеседники остановились, чтобы перекусить у лотка торговца, который уже много лет продавал свои знаменитые закуски возле дома фламина Юпитера."

"– Я считаю, – сказал Цицерон, поглощая кусок пирога, – что правомерность лишения тебя должности фламина весьма сомнительна с юридической точки зрения. Разве тебе не хочется воспользоваться этим и переехать в этот просторный и очень красивый дом там, за лавкой Гавия? Ты же занимаешь квартиру в Субуре. Не подходящий адрес для такого адвоката, как ты, Цезарь!

Цезарь содрогнулся и бросил остатки пирога подлетевшей птице.

– Даже если бы я жил в самой жалкой лачуге на Эсквилине, Цицерон, я не захотел бы перебраться сюда.

– Должен признать, что мне нравится жить на Палатине, – сообщил Цицерон, приступая ко второму пирогу. – У моего брата, Квинта, есть старинный фамильный дом в Каринах, у Эсквилина, – важно добавил он, словно его семья владела им несколько поколений, а не купила его, когда он был мальчиком. Цицерон хихикнул. – Кстати, об оправданиях. Ты слышал, что Квинт Калидий сказал после того, как сенаторское жюри признало его виновным в вымогательстве?

– Боюсь, я пропустил это. Просвети.

– Он сказал, что не удивлен проигрышем, потому что в наши дни, чтобы подкупить суды Суллы, целиком состоящие из сенаторов, требуется не менее трехсот тысяч сестерциев, а у него нет таких денег.

Цезарю это тоже показалось смешным, и он засмеялся:

– Тогда я должен избегать судов по делам о вымогательствах!

– Особенно когда Лентул Сура – председатель жюри.

Цезарь удивленно поднял брови: Публий Корнелий Лентул Сура был председателем жюри на суде старшего Долабеллы.

– Это полезно знать, Цицерон!

– Дорогой мой, нет ничего, чего бы я не мог рассказать тебе о наших судах, – молвил Цицерон, величественно взмахнув рукой. – Если у тебя есть вопросы, спрашивай меня.

– Обязательно.

Цезарь пожал Цицерону руку и зашагал в направлении презираемой всеми Субуры. Квинт Гортензий вынырнул из-за колонны и приблизился к Цицерону, смотрящему вслед высокой фигуре Цезаря, уменьшавшейся с расстоянием.

– Он был очень хорош, – проговорил Гортензий. – Еще несколько лет практики, мой дорогой Цицерон, – и мы с тобой лишимся наших лавров.

– Если бы жюри было честным, мой дорогой Гортензий, лавры слетели бы с твоей головы уже сегодня утром.

– Жестоко.

– Это недолго продлится.

– Что?

– Жюри, состоящее только из сенаторов.

– Ерунда! Сенат навсегда вернул себе контроль над судами.

– Вот это ерунда. В обществе уже назревают волнения с требованием вернуть власть народным трибунам.