Фавориты Фортуны

– Вот он и обвинил Росция в убийстве собственного отца. Свидетелями смерти старого Росция были его рабы, и, конечно, они вместе с поместьями достались Хрисогону. Поэтому очевидно, что правды они не скажут. И Эруций убежден, что никакой адвокат не возьмется защищать Росция, потому что любой адвокат слишком боится Суллы, чтобы посметь негативно высказаться о проскрипционном процессе.

– Тогда пусть Эруций получше присматривает за своими лаврами, – быстро сказал Цицерон. – Я с удовольствием буду защищать твоего друга Росция, Нигер!

– А тебя не беспокоит, что ты оскорбишь Суллу?

– Фу! Ерунда! Чепуха! Я точно знаю, как это сделать, и я это сделаю! Попомни мое слово, Сулла еще поблагодарит меня! – беспечно воскликнул Цицерон.

Хотя в новом уголовном суде уже было заслушано несколько дел, процесс Секста Росция из Америи вызвал огромную волну интереса. По закону Суллы председателем суда должен был назначаться экс-эдил, но в тот год суд проходил под председательством претора Марка Фанния. Цицерон бесстрашно рассказал историю Росция в своем вступительном слове, так что ни один присяжный заседатель, ни один зритель не сомневались: темой его главной защитительной речи будет коррупция, процветающая под прикрытием проскрипций Суллы.

И вот наступил последний день суда, когда Цицерон должен был обратиться к жюри. И там, в своем курульном кресле, рядом с председателем, сидел Луций Корнелий Сулла.

Присутствие диктатора нисколько не смутило Цицерона. Наоборот, это вдохновило его, подняло его речь на невообразимые высоты ораторского искусства.

– В этом отвратительном деле имеются три преступника, – начал Цицерон, обращаясь не к членам жюри, а непосредственно к Сулле. – Кузены Тит Росций Капитон и Тит Росций Магн – это явные преступники, но второстепенные. Свое преступление они не смогли бы осуществить, не будь проскрипций. Не будь рядом Луция Корнелия… Хрисогона.

Цицерон выдержал такую паузу между вторым и третьим именами, что даже Мессала Нигер подумал: «Сейчас он скажет – Суллы».

Цицерон продолжал:

– Кто же этот «золотой ребенок»? Этот Хрисогон? Я скажу вам! Он грек. Но в этом нет ничего позорного. Он бывший раб. И это не позорно. Он вольноотпущенник. И здесь нечего стыдиться. Он клиент Луция Корнелия Суллы. Это может быть только предметом гордости. Он богат. Хорошо. Он осуществляет проскрипции. И это не подлежит осуждению – тихо! Тихо, тихо! Умоляю вас простить меня, отцы, внесенные в списки! Вы видите, что получается, когда так долго двигаешься по риторической колее? Меня занесло! Я мог бы часами говорить о том, в чем нет позора! И какой риторический овраг я выкопал бы для себя!

Удачно начав, Цицерон сделал паузу, чтобы насладиться тем, что он делал."

"– Позвольте мне повторить.