Ловушка. Форс-мажор

– Отчего же, испачканы, – спокойно возразил Есаулов, привстал и прикрыл дверцу стенного шкафа: за дверцей были видны капли. Вернее, такой цвет бывает только у крови. Дверца вновь открылась и заслонила пятнышки на до неприличия выцветших обоях.

Все это очень походило на принципиальный теософский спор, в котором Ладонин пытался ярко раскрыть взгляд оперативника, а тот в ответ парировал и возражал: мол, видали – перевидали. И вообще – щас «веки подниму»!

Ладонин разогнался и решил докончить тему:

– Есть у нас такое словечко – «лох».

– Этим словечком каждый день по телевидению козыряют, – недовольно бросил опер.

– А это не красит ведущих. Так как этимология слова «лох» берет корни в слове «люд», то есть мужик. То есть «лох» – часть самого что ни на есть народа. Так вот, возвращаясь к своей давней собеседнице: она и есть баба. То есть тот самый лох, который боится власти, – закончил Ладонин и недобро добавил: – Увы-увы, как это ни прискорбно…

– А что это тебя так взволновало? – спросил опер.

– Просто хотел объяснить позицию.

Ладонин отвернулся, демонстративно давая Есаулову возможность решать самому.

Рассуждение о народе показалось Максиму спорным, но глубоким. В иной раз он и сам с удовольствием поболтал бы на эту тему. Вот только не сейчас, на исходе второго часа их непростой беседы.

– Да ты, как я погляжу, романтик…

– Так без романтики один сплошной документальный хоум-видео.

– Но ведь ты не сидел?

– Не попрекай – некрасиво. Все там будем.

В общем, беседа не складывалась.

– Слушай, я ведь тоже могу сыграть… Ужасное в законном, – невидимо огрызнулся опер.

– А ты себя сейчас не настроишь на «рэ».

– Ну тебя, – с этими словами Есаулов кинул скомканный бумажный снежок с загодя заготовленными вопросами «интервью» в сторону урны. Даже если бы он попал в нее, ничего бы не изменилось: из урны торчало столько, что на полу валялось еще больше. И от осознания этого Максим почему-то вдруг сорвался:

– Дура! Тебе за одну только посудину эту эрмитажную такое грозит! – Оперативник не хотел делать больно собеседнику и прикрикнул, скорее, от души.

– Вовсе мне ничего не грозит! – отомстил ему безразличием Ладонин.

– Да что ты?! – вздернул локтем Есаулов.

Да вздернул так, что задел дешевые белые жалюзи, кои давненько не поднимались. В данном случае давненько – это примерно с год, отчего на них серел толстый жирный налет пыли и сигаретной гари. Ближайший конец сорвался из-под потолка и с неприятным металлическим шелестом хлестанул Ладонина ровно по голове.

Полежав на ней с полсекунды, жалюзи отпрыгнуло с хрустом к подоконнику.

– «Грозит» – это перспектива. А я приплымши. – Ладонин устало глянул на потолок, с которого медленно осыпались снежинки известки.