Физрук-10: назад в СССР

Злорадно щерился черно-белыми клавишами допотопный ундервуд. Лидочка, видимо, уже ускакала, и расспросить осторожненько о настроении начальства было не у кого. Потоптавшись в нерешительности, и еще раз мысленно перебрав последние свои грехи, я потянул на себя высокую начальственную дверь.

— Вызывали, гражданин майор?

Высокий, сутулый человек у окна не обернулся, но я все равно узнал его. Это был не Анатолий Михайлович Ефремов, старший оперуполномоченный «НИИ-300», в котором я на тот момент отсиживал уже четвертый год, стараясь не столько принести пользу советской науке, сколько не навредить советскому же народу — это был Кукольник. Мне не нужно было видеть его лица, я и так знал, что оно напоминает пресловутую эрмитажную погребальную маску. Ефремов по гэбэшным меркам был либералом, дозволял зэкам обращаться к нему по имени и отчеству, а вот Кукольнику следовало отрекомендоваться по форме.

— Заключенный Третьяковский, статья пятьдесят восьмая пункт семь, по вашему приказанию прибыл, гражданин майор!

— Уже — подполковник, — поправил меня Кукольник, который был в штатском. — Давненько мы с вами не виделись.

— Прошу прощения, гражданин подполковник! — рявкнул я, оставаясь в дверях.

— Ладно, без чинов — откликнулся тот. — Да вы заходите, Третьяковский, не стойте столбом, разговор у нас будет серьезным.

Ответа от меня не требовалось, и притворив дверь, я вышел на середину кабинета и замер, вытянув руки по швам.

— Садитесь! — приказал чекист.

Я сел в самое дальнее от окна кресло. Глубокое, кожаное, располагающее к разговору по душам, которые так любят вести со стукачами граждане в штатском. А в том, что Кукольнику понадобились неофициальные сведения о работе нашего «НИИ-300», я не сомневался.

— Так-то лучше, — проговорил подполковник, не отходя от окна и не поворачиваясь к мне своим потусторонним лицом.

Я вдруг ощутил острое желание его ударить. Запустить в этот тускло блестящий, будто лакированный затылок тяжелым графином с водой, что стоял на столе всего в двух шагах, но само собой я не шелохнулся. Не так уж велики были мои заслуги перед проектом, чтобы мне могли простить нападение на подполковника МГБ. Тут уж точно вышла бы мне вышка. Поэтому я сидел и молчал. Заключенному не полагалось задавать вопросы. Он мог только отвечать. От нечего делать, я тоже стал посматривать в окно. Я видел старую ветлу, с которой срывались нашлепки мокрого снега и нахохлившуюся ворону, что сидела на ветке. Начался март, но до настоящего весеннего тепла было еще далеко. Кукольник молчал и от этого мне становилось все тревожнее.

— Как идут дела в институте? — наконец спросил он.

— За весь институт я ответить не могу, — осторожно начал я. — А моя группа занимается плановыми расчетами.

— Ой ли, Третьяковский.