Физрук-10: назад в СССР

Я не слышал ответа, но офицер посторонился и пропустил меня в приемную. Шагнул следом и затворил дверь. В приемной он передал мои документы обычной секретарше. Та кивком отпустила офицера и показала мне на стул у стены. Старлей, щелкнув каблуками, вышел. Я сел на указанный стул и принялся украдкой осматривать приемную. Ничего особенного. Обычные шкафы, стол, на нем бумаги и пишущая машинка. На стене портрет товарища Сталина. Девушка положила мои документы в серую картонную папку. Вернулась за стол и принялась молотить по клавишам печатающего агрегата, не глядя в мою сторону. А вот я на нее смотрел во все глаза. Еще бы! Несколько месяцев я не видел ни одной женщины. Тем более — такой хорошенькой и так близко.

Зазвенел телефон. Секретарша взяла трубку.

— Да, товарищ профессор. Он здесь!

Сообразив, что речь идет обо мне, я поднялся.

— Проходите, — сказала девушка.

Я шагнул к двери, потянул на себя рукоятку. В просторном светлом кабинете обнаружился маленький человек, одетый в строгий серый костюм, отдаленно напоминающий сталинский френч. Его глаза за стеклами круглых золотых очков смотрели строго, но на круглом лице, снабженном двойным подбородком, блуждала приветливая улыбка. Стол этого приветливого с виду гражданина стоял перпендикулярно окну, чтобы дневной свет падал справа. Зато кресло для посетителей было поставлено сбоку от стола и посетитель просто вынужден был выворачивать шею, если хотел во время разговора видеть лицо собеседника. Мне разглядывать Переведенского было незачем, я с удовольствием опущусь в прохладные кожаные недра этого кресла и буду рассматривать корешки книг в шкафу напротив.

— Называйте меня просто — товарищ профессор, — сказал хозяин кабинета и добавил: — Очень рад видеть вас здесь. Можете раздеться!

И он указал на рогатую вешалку у двери, где уже висело солидное кашемировое пальто и шляпа — надо полагать принадлежавшие самому профессору. Покачав головой, я как был в своем сером пальтишке-обдергайке, так и устроился в неудобно поставленном кресле, а кепку положил себе на колени. Наверное такая форма протеста выглядит крайне глупо, но много ли у зэка возможностей сохранить достоинство? Переведенский покачал головой, открыл папку, что лежала перед ним, и принялся ее листать. Понятно, что это было мое «Дело», но ни малейшего любопытства я насчет него не испытывал. И так знал, что в нем описана вся моя биография, включающая три войны и два ареста. Да и вряд ли научного руководителя «НИИ-300» интересовали мои военные подвиги и трудовые достижения в лагере.

— Хочу сразу, без околичностей, сообщить, что ваша, пусть и не совсем легальная, научная деятельность показалась мне заслуживающей внимания, — начал профессор.