Филькина круча

Это мы его убили, Пашуня! Да-да-да! И я, и ты. Мы убийцы.

– Заткнись! – крикнул Паха. Его трясло, он медленно вернул на полку книгу, которую держал в руках. Повернулся к Наташе и произнес, выделяя каждое слово: – Мы. Не. Убийцы.

– И это все моя мать, твоя любимая учителка по литературе, виновата. Это она меня сделала такой.

– А ты не знаешь, Пашуня, не? Такой, которая кидается на каждого, кто проявит хоть чуточку тепла. Моя мамаша лишила меня отца, сдвинутая на всю голову психопатка… Если бы не она, я бы не бросила Саньку и не посмотрела бы на тебя в тот вечер.

– Какого хрена ты вообще вытаращился на меня тогда?

– Я… я… ты мне нравилась…

– Я серьезно, Наташ, ты ведь знаешь это…

– А Саньке я не нравилась, он любил меня, понимаешь, Паха?

Паха подскочил к ней, схватил за плечи и стал отчаянно трясти. Комната заметалась в глазах Наташи.

– На меня! – заорал Паха. – На меня смотри!

Лицо его было заросшим, изрубленным морщинами. На всклокоченных волнах темных волос белели седые нити. И без того черные глаза сверлили ее гневом и отчаяньем. Внутри Наташи вдруг что-то щелкнуло, вскрылось, как давно ноющий нарыв или никак не желающий лопаться старый вялый воздушный шарик.

– Если бы он только остался жив тогда, Паша… – Из глаз Наташи полились быстрые крупные капли. – Если бы только не умер…

– Если бы он не умер… умер бы я…

Наташа опять зашлась в громком хохоте. Хватка Пахи ослабла на плечах жены. Он брезгливо откинул ее и снова пошел к шкафу.

Отдышавшись, Наташа подняла на мужа голову:

– Отчего бы умер-то, а?

Паха молча листал первую попавшуюся книгу, даже не задерживаясь глазами на строчках.

– Может, от любви, а? – Наташа продолжала. Голос ее резал комнату на лохмотья. – Да хрена с два! Ты меня никогда не любил. Тебе просто захотелось обыграть его. Стать лучше. Тебя раздражало его преимущество, его превосходство. Во всем. В мускулах, в уме, в силе духа, на! Да! Во всем и всегда Санька был лучше тебя! А тут на-те, Наташенька появилась. Тихоня такая, дочка литераторши, влюбилась в твоего лучшего друга. И как же это не в тебя, а? И здесь Пашуту обскакал Санек.

Паха замер. Он поднял взгляд и сверлил им забитые книгами полки.

– А знаешь… Да… Ты права во всем. Во всем, кроме одного.

– Да, Натусечка! Да, я любил тебя с самого первого дня, как ты появилась в нашей школе. С самого первого, на хрен, взгляда.

Наташа по стене осела на пол. Она свесила голову на грудь и заплакала еще сильнее:

– Зачем? Зачем? Ведь он был твоим другом. Почему ты не оставил нас в покое, не перетерпел?

– Он умер не из-за моей любви к тебе.

– Посмотри, на какого ты стала похожа! А дети. Как ты можешь так с ними?

– Это все из-за него.

– Ты готова кого угодно обвинить… Мать свою, меня, даже Санька, но только не себя.