Февральская сирень

Иначе я не уверен, что не сорвусь.

— Вы начали пить после… — Она замолчала, остановив жестокие слова, которые чуть было не сорвались с языка, и не умея подобрать другие.

— Да, после смерти Миньки, — спокойно и как-то буднично ответил он. — Сначала во мне такая ярость проснулась, я сутками пропадал на работе, чтобы найти этого подонка. Как ушел на работу после похорон, так и не возвращался неделю. Даже спал в кабинете на диване. А когда пришел, помыться все-таки надо было, жена выплюнула мне в лицо, что это я во всем виноват.

Она вообще всегда считала, что я не мужик. И работа у меня непрестижная, и денег я мало зарабатываю, и с сыном мало времени провожу, и ее культурным запросам не соответствую. А тут еще и единственного сына не уберег.

Мы с ней и до этого плохо жили, но Минька нас как-то объединял, примирял с существованием друг друга. А тут… Как старое здание, у которого внутри все конструкции прогнили, и оно держится лишь на старом цементе. Но в какой-то момент цемент рассыпается в порошок, и бетонные плиты рушатся. В нашем случае — мне на голову.

— Вы развелись? — В голосе Любы слышалось сочувствие, не наносное, настоящее, живое, не обидное. Не размазывающее остатки самоуважения, а позволяющее вздохнуть полной грудью, так, как у него давно уже не получалось.

— Мы развелись, и мама умерла очень быстро. У нее рак нашли. Она угасла всего за пару месяцев. Я думаю, что это из-за стресса у нее организм перестал сопротивляться. Она Миньку очень любила, и из-за меня, понятное дело, расстраивалась. Она считала, что то, что жена от меня ушла, да еще в такое время, это предательство. В ее молодости женились иначе, на всю жизнь.

В общем, маму я похоронил, и получилось, что больше я в жизни никому не нужен. И у меня не осталось никого, ради кого стоило бы жить. Я и сорвался с резьбы. Пил по-черному, неделями из маминой квартиры не выходил. С работы меня уволили. Не сразу, конечно, месяцев через десять. Сначала жалели, выходки мои пьяные прощали, а потом уже не смогли глаза закрывать.

— И вы пошли в кинологи. — Теперь уже в голосе Любы слышалось неприкрытое страдание. Она представляла себе всю глубину его одиночества, его боль и ярость, его тоску по прошлой жизни, где у него были живы мама и почти взрослый сын, где у него была семья и работа, а главное — был смысл жить.

— Не сразу. — Он закурил и разогнал дым рукой. — Я очень низко пал, Люба. Практически бомжом стал, с той только разницей, что у меня была квартира. Я сдавал пустые бутылки, начал продавать мамины вещи, чтобы снова и снова покупать спиртное. Но расставаться с тем, что мама собирала всю жизнь, что ей отец дарил, было больно, поэтому я все-таки устроился на работу, грузчиком, в магазин в соседнем доме. Так и жил. Утром просыпался, похмелялся и шел грузить ящики.