Февральская сирень

Двухлетний сын, для которого еще великоваты были такие игрушки, потерял к роботу интерес минуте на третьей, а он все вертел его, включал, выключал, пытаясь объяснить малышу, какой это на самом деле классный робот, и улыбался во весь рот, испытывая в тот момент настоящее всеобъемлющее счастье.

— Ты ребенок, гораздо больший, чем Минька, — снисходительно сказала жена, наблюдая за его действиями. Уже тогда, в самом начале их семейной жизни, она относилась к нему снисходительно.

Эта картина — робот на ковре, он сам, сидящий с идиотской улыбкой на фоне залитого солнцем окна, двухлетний Минька, увлеченно сопящий над плюшевым медведем, гораздо больше подходившим ему, чем новый робот, чуть надменная улыбка на красивом личике жены — накрыла его с головой, ударила под дых, заставив замычать и согнуться пополам, прижимая руки к солнечному сплетению, откуда расползалась по всему телу коварная жгучая боль, лишающая способности соображать.

— Ваша язва, батенька, исключительно на нервной почве, — так объяснял его странные, мучительные приступы, всегда накатывающие коварно, без предупреждения, старенький доктор Самуил Семенович, который тоже был одним из немногих приветов, доставшихся ему из детства. Мама при всех недомоганиях возила его к Самуилу Семеновичу, которому верила безоговорочно. От его ласковых, всегда теплых рук, разительно отличавшихся от рук участковой докторицы (у той они были просто ледяные, от их прикосновений он всегда покрывался гусиной кожей), проходили и кашель, и ангина, и подростковые мигрени.

Миньку жена старенькому доктору не доверяла, водила в расположенную неподалеку от дома платную детскую клинику, а Димка даже во взрослом возрасте продолжал лечиться только у Самуила Семеновича, первым поставившего неутешительный диагноз маме. Мама, Минька — все это теперь было в прошлом, из непроглядной пелены которого и приходила к нему, подкрадываясь, злая боль в желудке. А доктор был связующей нитью, тянущейся из прошлого. Этаким Хароном, передающим приветы с другого берега реки Стикс.

Превозмогая боль, он стащил себя с дивана, дошлепал до кухни и щелкнул кнопкой чайника. Настенные часы показывали четыре утра — самое страшное время, разделяющее мир на ночь и день, мрак и свет, смерть и жизнь. Все ночные кошмары, периодически его терзающие, впивались в его беззащитную голову как раз около четырех утра. После того как удавалось мучительно вырываться из их острых когтей, он уже боялся снова заснуть, до рассвета вертелся без сна и считал минуты до звонка будильника.

Выпив стакан теплой воды (именно теплой и маленькими глоточками, молодой человек, так учил Самуил Семенович), он осторожно выпрямился, чувствуя, как спазмы острой боли отступают, пусть на время, но все-таки сдавая позиции.