Феникс

Это было совсем необязательно, и вдова могла пойти за другого, при этом сын так и остался бы Вяткиным, но старший брат, сам вдовый, возжелал воспользоваться древним правом и никто ему в том не мог воспрепятствовать.

Не сказать, что Угрюм был плох, жесток или имел какой иной изъян. Нелюдим, малообщителен — это да. Даже с женой, в коей души не чаял, разговаривал так, словно слова через губу выплевывал. Но при этом они друг друга любили и жили ладно. В общении с детьми он преображался, дурачился и играл с ними, так что сразу и не поверишь, что это тот самый Угрюм. Этот мужчина мог быть завидной партией, вот только иначе, кроме как старшего брата покойного мужа, Смеяна его воспринимать не могла. Но и поделать что-либо не в ее власти.

Вскоре карета вкатила во двор господского дома, который находился в сельце, пожалованном главой рода сыну на прокорм. Ничего у нее не было своего, только наряды да украшения, в остальном жила милостью свекра. У Бояна имелось какое-никакое жалованье, но оно было скорее символическим, потому как род сам заботился о своих отпрысках. Нет, винить кого-то в жадности она не собиралась. Владения должны переходить по наследству к старшему сыну единой и неделимой вотчиной, дробить их никто не собирался, так как это неизменно вело к ослаблению рода.

Решением Вяткина-старшего Угрюм и Смеяна после венчания будут жить именно в этом селе. Здесь решили и венчаться, как минет сорок дней. Ни о какой свадьбе и речи быть не может. Коли выдержали бы год, тогда дело иное, а так только венчание в узком семейном кругу. Лишь теперь Смеяна вдруг поняла, насколько желал ее Угрюм, коли настоял на минимальном сроке, дозволенном приличиями и церковью.

Неделя прошла в какой-то отстраненности, она словно со стороны наблюдала за собой, за тем, как она ела, распоряжалась по хозяйству, заботилась о сыне. Все это время она была рассеянна, могла по нескольку раз отдать один и тот же приказ или вовсе противоречить самой себе. Но одно она знала точно: даже если ее разбудить среди ночи, безошибочно ответит, сколько дней осталось до венчания. Каждый прошедший день, каждый закат отдавались в ее груди тяжким и протяжным звоном, слышимым только ею.

Вот еще один день миновал. Осталось десять. Усадьба и село погрузились в сон. Она подошла к колыбельке, в которой мирно спал сын, рожденный в любви. Да, она согрешила, но она искренне любила мужа. Что ж, пора смириться с потерей. Может, и права молва: стерпится — слюбится. И иные дети у нее будут, и будет она их любить. Даже если муж нелюбим, дети — они всегда подле сердца матери.

Она едва не закричала дурным голосом, когда в окно ввалился какой-то мужчина в странной одежде, с лицом, изборожденным шрамами.