Фехтмейстер

И хотя тот лишь укоризненно качал головой, слушая о чудесах, сим «мужем земли русской» творимых, эта неприязнь все же бросала тень на отношения между царской семьей и смиренным отцом.

Молчаливые камер-юнкеры чинно открыли дверь пред сердечным другом царской четы, и тот вошел в комнату пружинистой энергичной походкой, какой обычно ходят, задевая встречных, первые парни на деревне.

— Что, Мама, захворала? — без обычной здравицы с порога спросил Распутин.

Александра Федоровна, всегда радостно встречавшая Старца, лишь отодвинулась, заливаясь новым потоком слез.

— Ну! Ништо, ништо. — Целитель махнул рукой, точно отгоняя снующую вокруг чела императрицы муху. — Все. Голова прошла, сердечко попустило, не колотится. Чего лежать? Уж, почитай, здорова, матушка.

Государыня и впрямь почувствовала внезапное облегчение: и сердцебиение, и головокружение как рукой сняло. Именно, что рукой.

— Григорий, но как же ты мог? — еле слышно выдавила Александра Федоровна.

— Ах, вот вы о чем?! — Распутин гневно выпрямился, обвел хмуро окружающих взглядом, от которого даже в костяных пуговицах могла появиться ломота. — Эх я, дурак! — резко выплевывая каждое слово, проговорил он. — А мне было представилось, что вы уразумели все, душой страдаете и меня позвали, чтоб ту боль с вашего естества снять. Эх, видать, нелепица в голову пришла. Ну, тогда не обессудьте, Мама, Папа, уж пойду я.

— Григорий, о чем ты говоришь? — увещевающе, но все же со скрытым недовольством, промолвил Николай II. — Ведь это ты столь непочтительно и странно, я бы даже сказал, в высшей мере странно обошелся с нашим подарком.

— О подарке, значит, печетесь? — Распутин гневно нахмурил брови и заиграл желваками на скулах. — А о том у вас помыслов нет, что кровь Спасителя, обагрившая шип терний венца его, взывает к вам, твердя о святотатстве?! Или забыли вы, что крест — орудие смерти, коим от царя власть имущие тщились погубить сына царя небесного?! Моей ли вы смерти хотите? Моей ли крови?

— Сын мой, — негромко и увещевающе начал отец Илларион, поднимаясь с места. — Мне странно и горестно слышать такие слова от человека, которого почитают здесь просветленным и боговдохновенным. Не слуги кесаря, но слуги первосвященника иудейского предали Мессию смерти мученической, предпочтя разбойника Христу. С тех пор всякий, именующий себя добрым христианином, принимает на себя знак того креста как неугасимую память о Спасителе и сопричастность боли и воскрешению его."

"— Не так то было. Не о том речь! — заглушая яростным выкриком последние слова настоятеля, вскричал Старец. — Живую кровь Господа нашего в золотые каменья заковали, изукрасили крест, точно сие и не знак смерти вовсе, а жертвенник поганский.