Фаворитка императора

Подумав о Наполеоне, Марианна вспомнила о неприятно поразившем ее рассказе Фортюнэ: по окончании Революции, в которую он бросился с радостью, хотя прежде преданно служил королю, Фурнье возненавидел Императора, отвечавшего ему взаимностью, но тем не менее периодически разрешавшего возобновлять службу этой горячей голове, учитывая его выдающуюся воинскую доблесть, принесшую ему чин генерала и титул барона. Но Фурнье это казалось мелочью по сравнению с титулами и богатством маршалов. Принимая все это во внимание, и, особенно если добавить сегодняшнее происшествие, человек этот не был для Марианны ни интересным, ни симпатичным. В определенном смысле он мог быть даже опасным, и молодая женщина не имела ни малейшего желания познакомиться с ним ближе. И так уже достаточно неприятно знать, что Фортюнэ, такая преданная Наполеону, сохраняла нежные чувства к этому молодцу исключительно из-за его красоты и неутомимости в любви…

В то время как Жонас с горестными возгласами стащил с раненого сапоги и начал ухаживать за ним, Марианна повернулась к ним спиной и сделала несколько шагов к двери. У нее было желание предупредить Фортюнэ, но она колебалась, боясь помешать переговорам с банкиром. Однако ее колебания долго не продолжались. Дверь отворилась под энергичной рукой мадам Гамелен, которая воскликнула:

– Я сделала то, что могла, я надеюсь…

Она умолкла. Ее взгляд скользнул над плечом подруги и остановился на кровати, возле которой Жонас зажег канделябр.

– Франсуа! – закричала она. – Мой Бог! Он мертв!

В неудержимом порыве, отбросив Марианну в сторону, она устремилась к кровати, оттолкнула Жонаса, который, закатав рукава и вооружившись корпией, начал очищать рану, и с рычанием тигрицы упала на неподвижное тело своего возлюбленного.

– Сладчайший Иисусе! Мадам Фовтюнэ, – запротестовал мажордом, – не твясите его так, а то вы его пвавда убивать. Он не умев. Только тевял сознание. А вана не севьезная.

Но Фортюнэ, в которой Марианна подозревала тайную склонность к мелодрамам, не слушала его и испускала стенания, достойные корсиканской плакальщицы. В то же время она осыпала своего возлюбленного такими горячими поцелуями и так нежно ласкала, что благодаря этим чудесным лекарствам, да еще ароматической соли, которую держал Жонас, этот возлюбленный кончил тем, что приоткрыл один глаз, – свидетельство жизни, исторгшее из груди м-м Гамелен торжествующий крик.

– Будь благословенно небо! Он жив!

– А никто в этом не сомневался, – пробурчал Жонас. – Обмовок был от усталости и потеви много крови! Певестаньте так товмошить его, мадам! Господину бавону уже лучше! Смотвите сами.

Действительно, с болезненным стоном раненый распрямился. Он улыбнулся возлюбленной.

– Я старею, – сказал он.