Фаворитка императора

Может быть потому, что перед его тысячеглазым взором стоял образ привлекательной, изысканной, всегда безукоризненно элегантной Жозефины, он проявил перед новоприбывшей энтузиазм по заказу. Робкие приветственные возгласы раздавались лишь кое-где. Впрочем, сколько было среди присутствующих, приветствующих Марию-Луизу, тех, кто семнадцать лет назад глазел на этой же площади, как слетела голова Марии-Антуанетты? А эта новая австриячка, жалкое подобие тогдашней ослепительной принцессы, разве может внушить парижской публике что-нибудь, кроме недоверия и тревоги?

В то время, когда карета проезжала по мосту, с некоторыми трудностями из-за проводившихся на нем работ в связи с распоряжением Императора установить на нем восемь статуй погибших на полях сражений генералов, затем направлялась к Лилльской улице, объезжая здание Законодательного Корпуса, чей греческий фасад был еще в строительных лесах, Марианна и Аркадиус не обменялись ни словом.

Но когда карета остановилась у обновленного подъезда особняка д'Ассельна, Марианна, принимая предложенную руку, не могла удержаться от вопроса:

– Вы уверены, что я не должна сопровождать вас… в этой столь срочной поездке?

– Совершенно уверен, – невозмутимо ответил Аркадиус. – Будьте благоразумны и ожидайте меня в тепле у камина… и особенно постарайтесь не волноваться! Может быть, мы не так уж беспомощны, как воображает милорд Кранмер.

Ободряющая улыбка, поклон, легкий прыжок – и виконт де Жоливаль исчез в карете, тут же покатившей по улице. Пожав плечами, Марианна поднялась по ступеням и вошла в вестибюль через открытую лакеем дверь. Благоразумно ожидать… не волноваться… Жоливалю легко давать подобные советы, а вот ей было тягостно войти в этот дом, где она не встретит Аделаиду, дорогую, невыносимую и восхитительную Аделаиду с ее неизменным голодом и бесконечными разговорами.

Молодая женщина не успела спросить себя, чем она займет время до возвращения Жоливаля. Она только поднялась по большой мраморной лестнице, чтобы направиться в свою комнату, как увидела идущего навстречу строгого и торжественного, в пышном парике и темно-зеленой ливрее, дворецкого Жерома. Марианна недолюбливала Жерома, который никогда не улыбался и, казалось, всегда был готов вытряхнуть из рукава несколько неприятных новостей.

Но Фортюнэ, отыскавшая его, утверждала, что человек, столь благовоспитанный и к тому же мрачный, придает дому особый колорит.

И сейчас вытянутое, словно лезвие ножа, лицо дворецкого было форменным монументом скуки и печали, когда он поклонился.

– Господин Констан ожидает госпожу в музыкальном салоне, – прошептал он с таким видом, словно дело шло о каком-то неприличном секрете. – Он уже изнемогает от нетерпения.