Фаворитка императора

Чтобы побороть охватившее ее головокружение, Марианна оперлась о бронзовую задвижку окна и изо всех сил отогнала образ моряка, внезапно обнаружив, что если бы он пришел, она, наверно, испытала бы подлинную радость, тайную нежность. Никогда еще она не чувствовала себя такой несчастной, как в этом уборе, которому позавидовала бы Императрица.

Двустворчатая дверь широко распахнулась, прогнав поглотившее ее болезненное состояние, так же как и канделябры в руках шести лакеев заставили отступить мрак в комнате, где Марианна запретила зажигать какой-либо свет. Посреди сверкающих огней, в парадном одеянии римского прелата, подметая пурпурным муаром мантии поблескивающие плитки пола, показался, словно с ореолом святого, кардинал, и перед сиянием этого выхода Марианна заморгала, как попавшая на свет ночная птица. Кардинал задумчиво взглянул на молодую женщину, но воздержался от разговора.

– Пойдем, – сказал он тихо, – время…

Была ли эта сухость вызвана требованием протокола или кроваво-красным одеянием? У Марианны внезапно появилось ощущение, что она – осужденная, за которой пришел палач, чтобы вести ее на эшафот… Тем не менее она подошла к нему и положила украшенные драгоценностями пальцы на предложенную ей руку в красной перчатке. Оба шлейфа – кардинальской мантии и королевского платья – заскользили рядом по полированному мрамору.

Проходя по салонам, Марианна с удивлением отметила, что все комнаты были иллюминованы, как на праздник, однако их благородная пустота не вызывала ни малейшей радости. Впервые за много лет она вернулась в увлекательный мир детства, к очаровательным французским сказкам, которые она так любила. Сегодня вечером она ощущала себя одновременно и Золушкой и Спящей Красавицей, проснувшейся среди роскоши забытого прошлого, но ее история не предполагала никакого очаровательного Принца. Ее принц был призраком.

Медленное торжественное шествие прошло по всему дворцу. Наконец они остановились в небольшом, обтянутом узорчатой тканью салоне, единственную меблировку которого, кроме нескольких кресел и табуретов, представляло большое зеркало времен Регентства на позолоченной подставке, с горящими жирандолями по сторонам.

Не говоря ни слова, кардинал усадил Марианну в одно из кресел, но сам остался стоять рядом в выжидательной позе. Он смотрел в зеркало, прямо перед которым сидела молодая женщина, и не отпускал ее руку, словно успокаивал ее. Марианна чувствовала себя стесненной более, чем когда-либо, и уже открыла рот, чтобы задать вопрос, когда он заговорил:

– Вот, друг мой, та, о ком я говорил вам: Марианна Елизавета д'Ассельна де Вилленев, моя крестница, – сказал он гордо.

Марианна вздрогнула.