Фаворит. Том 1. Его императрица

Ломоносов красноречиво заговорил о том, что, пока в мировой науке латынь является языком всех ученых, ее следует старательно изучать, и не только латынь, но и другие языки, чтобы собрать весь нектар с цветов чужестранных. Потемкин привлек внимание академика дородною статью. Ломоносов встал рядом с парнем, примериваясь – плечом к плечу:

– Каков молодец! Небось в гвардию записан?

– Рейтаром в Конную, – отвечал Потемкин.

– Эллинский предпочитаю.

– Тоже хорошо, – одобрил его Ломоносов. – Народ греческий уже истомился под гнетом агарянским. Я верю, что Россия и наш великий народ в скором времени разрешат нужды эллинские. Вы робятки еще молоденьки – вот вам и нести грекам благо свободы!

Шувалов сам представил студентов на куртаге в Зимнем дворце. Потемкина поразило почти фарфоровое, круглое лицо императрицы с голубыми глазами, которые она кокетливо сожмуривала. Подзывая к себе молодых людей, Елизавета с каждым говорила недолго. Мелиссино, изогнувшись над ее креслом, что-то втолковывал на ушко императрице, и взгляд Елизаветы Петровны задержался на фигуре Потемкина.

– Ты из каких Потемкиных? – спросила она.

– Из смоленских, ваше величество.

– Чай, медами там все опиваются?

Потемкин был рад, что вопросы несложные.

– Медов у нас море разливанное, – объяснил без тени смущения. – Пьют больше липец, а когда и варенуху.

Царица со знанием дела расспрашивала его:

– А коли пьяные с меду, так чем похмеляются?

– Того не упомню, чтобы похмелялись. Первым делом пьяному с меду дают воды из колодца – и он опять трезв. Аки голубь.

Императрица опахнулась громадным веером:

– Коврижки ваши едала я… вкусные. Тоже на меду. Говорят, в Смоленске закусок много шляхетских. Больно хороши под водку гданскую. Да вот беда: доставка ко двору недешево обойдется. – Веером она указала на Мелиссино. – Иван Иваныч нашептал про тебя, что хотя в университете лекций теософических не читают, а тебя все к церкви клонит… Правда ли сие?

Руки Потемкина в поклоне коснулись паркета:

– В алтарях храмов московских прислуживал не раз, умею кадила раздувать на холоде, не раз свечи перед Евангелием вынашивал, даже деток малых помогал в купели крестить.

Елизавета улыбнулась (один глаз зажмурился):

– А соблазны гнетут ли тебя, родненький?

– Виноват… гнетут, ваше величество. Виноват!

– Чего ж винишься? Все мы люди, все грешники. Но, согрешив, не забывай покаяться. Боженька простит – по себе знаю…

Потемкину казалось, что она его запомнила.

Предстояло явиться при «малом» дворе – в Ораниенбауме.

Екатерине было сейчас не до студентов и тем более не до их учености.