Фараон Эхнатон

Он становился чрезмерно сухощавым — вода уходила из его тела. Однако лицо не меняло своего выражения, оно казалось высеченным из розового песчаника, на котором небесный ваятель запечатлел мужество и решимость. Плотный нос с горбинкой, ровные брови, как бы прочерченные углем под линейку, и широкий подбородок не оставляли сомнения в том, что Пенту умел выказать в соответствующее время и стойкость и упрямство. Глаза его смотрели сквозь узкий прищур. Никто не знал, что в глазах его. Зато он видел все и знал обо всем…

Маху сопел. Он молча протянул руку, но Пенту отказался от помощи. Жрец восходил на второй этаж ровный, как тот самый посох, который держал в своей руке.

— Что с его величеством, Маху? — спросил он.

Царедворец пожал плечами.

Пенту остановился, не дойдя двух ступенек до верха

— Как понимать тебя, Маху?

— Его огорчила весть из Эфиопии.

Старик схватил Маху за руку и в одно мгновение преодолел две ступени. Он подпрыгнул, как мяч из шерсти.

— Что я слышу? — взволнованно прошептал он. — Это скверно, Маху!

— Да, хорошего мало.

— Говорят, ушел к эфиопам.

Пенту недоверчиво прищурился:

— Кто это может подтвердить?

— Он не мог бежать один.

— С ним еще девять преступников. Самых ярых врагов его величества.

Пенту нетерпеливо ударил посохом о каменный пол:

— Я хочу сказать, что у них имеются пособники. Среди стражей.

— Нет, это вполне определенно! Я боюсь, что не только среди стражей. Но и повыше. Совсем недалеко от трона. А?

Маху сильнее засопел.

Они отошли к высокой нише, где их никто не мог слышать, а точнее подслушать.

— Пунанх обещает водворить беглецов на место, — пояснил Маху.

— Скажи мне, Маху, дорого ты платишь за пыль в пустыне?

— За пыль расплачиваюсь только пылью!

— Это и есть цена обещаниям Пунанха!

— Ты думаешь, Пенту?

— Ни к чему! — сказал Маху.

— Ты прав стократ, Маху…

Царедворцы направились в трапезную его величества. Пол, по которому они шли, был расписан яркими, воистину живыми красками. Под ногами как бы простирался кусок прибрежной полосы Хапи. Посредине вилась проторенная тропинка, желтая, как в месяц эпифи. Зеленела трава. А по боковым стенам выше человеческого роста вытянулись камыши. Изображение было столь натуральным, что хотелось раздвинуть камыши, чтобы увидеть воды Хапи. Верхние части стен и потолок соответствовали голубому небу тоже в месяц эпифи. В воздухе носились дикие утки и гуси, мелкие пичуги и хищные ястребы. Меж зеленых рядов растительности невольно ощущался аромат распустившихся роз, точь-в-точь как в месяц эпифи.

Вход в трапезную легко можно было потерять из виду, ибо походил он на прогалину в камышах, по которой шествуют к реке и из реки на сушу тяжелопузые крокодилы. Так разрисовали стены и пол живописцы, согласно воле и указанию его величества.