Фараон Эхнатон

Выслушав вас и внемля советам моего отца Атона светозарного, я решил обнародовать указ…

Где-то меж колонн, в конце зала, мелькнула фигура начальника царских покоев Ипи. Царь приказал ему прислать двух писцов. И тот бросился выполнять приказание.

Его величество уперся рукою в колонну, точно намеревался сдвинуть ее с места. И сердито сказал:

— Вот прикажу я, вот прикажу я нечто. И весь Кеми — от Порогов и до Дельты, от Азиатских пустынь и до Ливии — превратится в базальт. И сейчас мы крепки, и сильны, и непобедимы. Но я сделаю Кеми подобием единого лагеря воинов. Это будет базальтовый бивуак. Даже дыхание у всех должно быть одинаково равномерным. Не говоря о шагах. По сравнению с которыми шаги лучшего полка покажутся расхлябанными. Вот прикажу я это и сделаю!.. Я обнародую этот указ!

Царь сжимал кулаки. Он казался кулачным бойцом. Каких обожают в азиатской Ниневии.

— Твое величество, я здесь…

— Кийа.., Ты не так меня называешь…

— А как же называть тебя, мой любимый?

— Вот так, как назвала.

— Хорошо, мой любимый.

— Нет, твои. Они принадлежат тебе.

— Потому, что люблю их?

— Потому, что ты — господин мой.

— Они тверды, как яблоки.

— Эти груди — твои, мой любимый…

Эхнатон ищет глаза. Ее глаза. А вместо них — глубокая глубина. Он ищет ее губы. А вместо них — прохладные гранаты: такие большие, такие гладкие, такие притягательные. Он жаждет взять ее всю. В свои руки. В свои объятия. А вместо нее — обжигающее, невесомое пламя. О Кийа, кто родил тебя? Неужели же женщина во плоти? Или ты рождена там, на небе, возле отца великого Атона?..

— Послушай, Кийа, порою ты кажешься существом сказочным.

— Что же во мне сказочного?

— Я боюсь притрагиваться к тебе.

— Мне кажется, что проснусь однажды и не увижу тебя. Все окажется сном.

— А может быть, я — это сон?

— Сжимай же посильнее… Я люблю, когда ты причиняешь боль…

— Вдруг ты проснешься и — не будет меня…

— Ты будешь плакать?

— Прошу тебя, замолчи.

— Кийа, ты будешь плакать по мне?

— Вот я зажимаю тебе рот…

Его величество с каждым днем все сильнее ощущает одно: не может без нее! Она — в сердце его. Она — жизнь его. Как он мог без нее до сих пор?.. Он прижимается губами к ее уху и шепчет едва слышно:

— Я рожу много сыновей. Я молода. У нас должно быть их много. Очень много.

— Только сына. Потому что люблю тебя… А когда любишь, говорят, желания сбываются.

— Может, я уже зачала сына?

— Может быть. У меня не было сына. Одни дочери. Я не знаю, что с ним делать-то?

— Надо сделать ему обрезание…

— А потом растить богатыря.

— Доверь это мне, возлюбленный мой.

Он целует мочку ее уха… Упругую, как бобовое зерно…

— Откуда у тебя такая мочка?

— Она тоже твоя, любимый.

Он мизинцем — едва-едва мизинцем, кончиком его — касается углубления в животе.