Фарамунд

он хотел, чтобы она пришла на их общее ложе!

Но почему же он, сказала она беззвучно, тут же спохватилась. Но ведь она сама четко и твердо объяснила ему, что их брак — лишь союз племен. Объяснила так неопровержимо, что бедному варвару, который хорош и умен только с мечом, нечем было возразить... кроме как взять ее силой. По праву мужа. Но он, опять же по своей варварской натуре, оказался достаточно благороден, чтобы не принуждать ее.

Да, это ее главная ошибка. Наверное, главная. Ей надо было сделать первый шаг самой. Она запретила ему приближаться к ней, он и не приближался. В чем она может его винить?

Сегодня ей во дворе попался навстречу угодливый Бургувей, управитель, подаренный ей отцом. Он поклонился, едва ли не до земли, поздравил со скорым рождением ребенка. В глазах этого преданного до безумия слуги она прочла настоящее почтение. Он, как и все слуги, как все в бурге, уверен, что она все делала нарочно!

Как доказать Фарамунду, что он ошибается, считая ее такой... такой расчетливой? С холодком в душе ощутила, что уже все потеряно. Он сейчас делит брачное ложе с Клотильдой. Она уже не служанка, она — мать его сына. Она следует за ним повсюду, не считаясь с трудностями воинской жизни. Она... она стала для рекса больше, чем супругой!

Острая боль ужалила сердце. Брунгильда охнула, без сил опустилась на скамью. Все в крепости ждут, что она вскоре разрешится от бремени, станет полноправной правительницей. Нет, она и сейчас полноправная, но с рождением ребенка станет матерью будущего правителя. И, если бурная жизнь конунга оборвется на войне, то всеми захваченными землями, городами и бургами править будет она.

Как сказал с боязливым уважением этот Бургувей: госпожа, вы добились всего! А чего она добилась? Позволила гордыне взять над собой верх... Недаром же вера Христа называет гордыню в числе семи главных смертных грехов. Правда, они имеют в виду что-то другое... Неважно, она позволяла гордыне брать над собой верх... слишком долго.

Взгляд ее упал на стену. Среди украшений там загадочно блистали в полумраке камни на дорогих ножнах. Этот арабский кинжал отец подарил когда-то сыну, но когда тот погиб, отдал ей.

Двигаясь как во сне, она пересекла комнату, Холодные камешки приятно обожгли пальцы. Потянула за рукоять, лезвие неохотно покинуло темную нору. В холодном лунном свете кинжал блистал мертво и загадочно.

В комнате заметно померкло. Она испуганно вскинула голову. В окно был виден край черной тучи, что наполз на блистающий лунный диск, а единственный в комнате светильник горит вполсилы.

— Рекс, — сказала она горько. — Неужели ты не видишь, что моя гордость... уже растоптана?.. Я готова тебе отдать все, но... опоздала. Это ты мне дал... все, что я хотела... что я сказала, будто хочу... а сам от меня брать не захотел.