Фальшивая Венера

Утром Бальдассаре съездил в секретную лабораторию и привез обратно мою картину. Он установил ее на мольберте в гостиной, накрытую черным бархатом, и охранял как дракон, не позволяя никому даже взглянуть на нее хоть одним глазком до приезда Креббса. Франко уехал в аэропорт встречать босса, а я тем временем, сытый по горло гнетущим напряжением, сгустившимся в доме, вышел прогуляться: на восток до набережной Тибра, вдоль по Рипе и назад через ворота Порта-Портезе в развалинах древних крепостных стен. Нельзя сказать, что на улице было тепло, но в Риме уже началась весна; в воздухе чувствовался запах реки, деревья на бульварах покрылись зелеными почками и бутонами.

Вернувшись на виа Сантини, я увидел перед домом черный «мерседес» и поспешил внутрь. Креббс был в гостиной вместе с Франко, Бальдассаром и еще одним незнакомым мне человеком, невысоким крепким парнем с оливковой кожей, в темных очках и с внешностью академика. Все трое стояли и пили «Просекко», и я увидел, что картина все еще закрыта.

Когда я вошел, Кребс издал приветственный возглас, тепло обнял меня и сказал, что по его настоянию они решили не открывать картину до моего прихода. Он представил мне незнакомца как доктора Висенсио де Салинаса, куратора из Паласио де Ливия, частной коллекции герцогини Альбы, что меня в тот момент несколько озадачило, потому что я подумал: «Постойте-ка, не слишком ли преждевременно демонстрировать картину эксперту еще до того, как ее увидел босс».

Бальдассаре торжественно сдернул бархат, и послышались восторженные ахи и охи. Мы трое, Креббс, Салинас и я, бросились к картине, чтобы рассмотреть ее внимательнее, отталкивая друг друга, и меня как-то незаметно оттеснили назад. В конце концов, покупателями были они, так что я пропустил их к самому холсту. Однако и увиденного хватило мне, чтобы понять, что Бальдассаре сотворил настоящее чудо. Масляным краскам требуются многие годы на то, чтобы по-настоящему высохнуть и затвердеть, и они в течение всего этого времени меняют свой вид; даже те работы, которые я выполнил в детстве, до сих пор выглядят совсем свежими, каковыми они на самом деле и являются. Однако этому сукину сыну удалось сделать так, что полотно выглядело старым, оно обладало осязаемой убедительностью старых вещей. Холст потрескался, наполнился тяжестью веков, подобно другим картинам семнадцатого столетия, которые можно увидеть в музеях, и на какое-то мгновение меня затянуло в водоворот времени, словно я и вправду написал эту картину в семнадцатом веке.

Испанец долго разглядывал холст с разного расстояния. Наконец он обернулся к Креббсу, усмехнулся и кивнул — как мне показалось, неохотно.

— Ну? Вы говорили, что это невозможно осуществить, — сказал Креббс.