Файролл

— Харитон, зачем вы лукавите? — мягко спросил он. — И сказали вам достаточно, да и сами вы обо всем уже явно догадались. Ну, может быть, не так уж давно, но догадались, я же вижу, как вы глазами по моему кабинету шаритесь. Вы ведь что-то пытаетесь тут увидеть?

— Почему-то я думаю, что у вас есть прекрасный обычай, такой же, как и у ваших конкурентов: что-нибудь да хранить в своем кабинете, что-нибудь эдакое, как память о прекрасной и далекой юности, — негромко сказал ему я. — В вашем случае, я полагаю, должен быть меч.

— Нет. — Игорь Иванович покачал головой. — Меч не у меня, меч у моего командора. А у меня — вот.

Он встал, раскрыл створки шкафа за своей спиной и достал оттуда весы, старые настолько, что аж позеленевшие и какие-то… Ну не знаю, несовременные, что ли?

Я шумно вздохнул. Все мои домыслы о том, что я всего лишь нафантазировал себе страсти-мордасти нечеловеческие и что пора со спиртным завязывать, с грохотом и дребезжанием покатились под откос.

— Вы простите, — хмуро глянул на Игоря Ивановича я, пытаясь пальцем остановить глаз, который реально начал дергаться. — Я в теософии не силен, не смогу сразу определить, кто вы и как вас на самом деле звать."

"— Вот в том и есть главная беда сегодняшнего человечества, что многие знания утрачены или просто потеряны, — печально сказал Игорь Иванович (или как там его зовут на самом деле). — То, что про меня и моих братьев забыли, — это ничего, мы к этому привыкли, но ведь и отца нашего вы тоже забыли, а вот это беда, и беда ужасная.

— Чему учили, то и помним, — буркнул я.

Игорь Иванович осуждающе покачал головой:

— И чем для вас это кончилось? В чьи лапы вы попали?

И вот тут меня как будто что-то отпустило, словно морок развеялся, который меня незаметно окутал.

— А в чьи лапы я попал? Надо заметить, что они мне ничего плохого не сделали, — с вызовом произнес я. — Наоборот, все очень даже неплохо складывается.

— Вы так полагаете? — Хозяин кабинета поудобнее устроился в кресле. — А потом?

— Мне интересно то, что происходит здесь и сейчас, — уточнил я. — А что будет потом… Да какая мне разница, я во все эти страсти про Высший суд и прочее такое вообще-то не верю. Вот скажите мне — там и вправду что-то есть?

""Черт, какую статью можно забабахать!"" — проснулся во мне журналист. Конечно, это никто не напечатает. Скажут, что чернуха, фуфел, совсем исписался, и посоветуют попробовать поработать с желтой прессой. Или на принудительное лечение отправят в сопровождении крепких ребят и в белой рубахе с длинными рукавами. А уж как хозяева посмеются…

— И не подумаю вам ничего рассказывать, — совершенно неподобающе для своего положения фыркнул хозяин кабинета. — Не хватало только этого еще.

— Ну вот. — Я торжествующе улыбнулся. — Стало быть, нечего вам сказать.