Файролл

— Что я говорила? — Вика остановила процесс обработки ногтя и вопросительно уставилась на меня.

— Ничего ты не говорила, моя радость, — вздохнул я. — Меня кто-нибудь искал?

— Никто, причем совершенно. — Вика снова взялась за свое. — Даже странно."

"И вправду странно, обычно после выхода из игры я непременно кому-то да нужен, а тут на тебе — никто даже не позвонил, никто не обозначился. Обидно даже как-то…

Рассудив, что раз я никому не нужен, так и мне никто тоже не нужен, я залег спать, причем сон меня прихватил в свои руки еще до того, как башка подушки коснулась. Вот ведь как вымотался я с этими пиратскими страстями-мордастями.

А на работе тоже все было тихо и спокойно, в чем я убедился поутру, притащившись в редакцию. Народ трудился, каждый знал свое место и дело, хотя, если честно, моей заслуги в этом всем особо не было — если раньше я хоть пару дней в редакции появлялся, как-то махал руками и щеки надувал, то за последнее время я и на это уже не расщедривался. Кстати, язва Шелестова не преминула по этому поводу пройтись.

Когда я появился на пороге, она сделала круглые глаза и кукольным голосом спросила:

— Ой, а кто этот дядя? Я его не знаю!

— Ты дура, что ли? — уставилась на нее не обладающая каким-либо чувством юмора Соловьева. — Это Харитон Юрьевич! Доброе утро, шеф!

— Ой, да это наш начальник! — обрадованно пропищала Шелестова и немного попрыгала на месте, изображая детскую радость. — А то мы ведь уже почти и забыли, как вы выглядите! Я подумала: чужой дядька к нам пришел!

— Я оценил шутку юмора, — заверил я Шелестову. — За мысль спасибо, пять; за реализацию сценки — три.

— Чего это? — уже своим нормальным голосом спросила Елена. — Все было реалистично, как по мне.

— Да щас, — хмыкнул я. — А где волосы, собранные в хвостики, и платьице ""Мечта педофила""? Нет реализма — нет высшего балла.

Шелестова надула губы, села и демонстративно уставилась в экран, видимо, к признанию своего театрального таланта она относилась серьезно.

Я же прошел в кабинет, где, усевшись в кресло, призадумался о жизни.

По своей сути я человек, совершенно не склонный к рефлексии. Нет у меня вот этого: ""Господи! Как же неверно я живу, не так, как должно"", — вылетающего из раздираемой противоречиями мятежной души после первых трех стопок. Такой ерунды у меня и после пол-литра не бывает, а критическое отношение к себе любимому у меня проявляется только в кресле парикмахера, это когда полчаса поневоле на свою рожу в зеркало приходится пялиться. Вот тут да, тут, конечно, против правды не попрешь — и щеки вроде все больше становятся, и прыщ вон на носу какой выскочил, и вообще жутковато я стал выглядеть.