Евангелие от Палача

 – Деликатно предлагаю пойти на хрен… Не по твоим зубам девочка… То ли он выпил в этот вечер лишнего, то ли его вялые гормоны от запаха женского пота и одеколона забушевали, то ли Минька Рюмин его чем-то обнадежил, но вдруг этот говенный лях забыл свою трусливую сдержанность и спросил с вызовом:

– А почему? Интересно было бы узнать!… И вылупил на меня огромные серо-зеленые глаза удавленника. – Потому что у тебя сфинктер слабый, – громко засмеялся я. – Если узнаешь, кто ее танцует, ты посреди зала обоссышься… Людка испуганно-внимательно посмотрела на меня, и Лютостанский сразу очнулся от припадка храбрости, залепетал что-то невнятное, загугнил, закланялся, и я по-товарищески добро сказал:

– Иди, Владислав Ипполитыч, иди танцуй, не маячь. Тут тебе ничего не светит… Он нырнул в месиво пляшущих тел, а Людка, придвинувшись ко мне ближе, спросила:

– А кто меня танцует? – Я. – Чего-то не заметила, – неуверенно усмехнулась она. – Ты просто об этом еще не знаешь. Не успел сказать… Через час все уже напились до памороков.

Никто и не заметил, как мы ушли. Была середина ночи, весна. Плотный, тугой ветер ходил колесом но Манежной площади. Город дремал жадно и зыбко, как солдат в окопе. Люди спали тревожным и сладким сном, пластаясь по своим кроватям, судорожно, как любимых, тискали подушки и круче вворачивались в коконы одеял, потому что и во сне помнили: в любой миг их могут поднять из постелей, в которые они не вернутся никогда. И поскольку мы, вынимавшие людей из постелей, знали, что завтра могут вынуть нас самих, то так и получилось, что по ночам мы никогда не спали. Работали или отдыхали, а все равно ночь была нашим днем. Одно слово – Кромешники. И в ту ночь я не спал.

Людка занимала угловую комнату в коммунальной квартире, и, когда мы шли по коридору, она негромко пришептывала:

– Не стучи каблуками… Соседи…

Неудобно… Боюсь… А я засмеялся:

– Плюнь… Скоро в отдельную большую квартиру переедешь… Она хихикала тихонько:"

"– Ты, что ли, отжалеешь? – Не понимала, глупая, какую роль я ей назначил в будущей пьесе. Не знала, что всенародной героине, можно сказать, спасительнице Отчизны негоже жить в обычной коммуналке… Я лежал, задрав ноги на спинку кровати, а Людка мылась в большом эмалированном тазу, и спазмы похоти накатывали на меня неукротимо, как икота. В полумраке комнаты дымилось белизной ее гладкое тело, по которому с шорохом скатывались струйки воды, тяжелая охапка волос рухнула на спину – густая русая плащаница до самой круглой оттопыренной попки, похожей на две свежие, наверняка горячие сайки. И гудящие от упругости волейбольные мячи грудей. Сладкий, безусловно, человек.