Ева

Просыпался ночью, или днём, стучал на компьютере бессвязные тексты, стирал, снова засыпал. Давно сжевал яичницу, остатки батона, запил кипятком. Ничего не ждал, ничего не помнил. Помирать было рано, жить будто разучился. Просто дышал. Завис в светло-сером безвременье, где ни звуков, ни воспоминаний.

Меня разбудило солнце. Началась весна. Светило давно поднималось, ползло по подушке. И однажды выстрелило прямо в глаз. Я надел чистую майку. Собрал разбросанные одежды, запустил стиральную машину. Кое-как побрился и вышел на улицу. Город изменился. Снег за неделю вывезли, недобитые сугробы превратились в грязевые холмики. Солнце пробивало сквозь одежду, кости бледных горожан мечтали дать побеги. У меня осталось чуть мелочи, пошёл в «Белый Носорог». Дальним путём. Щурился на дома и крыши. Я отсюда уезжаю, все прощайте.

Меня окликнули, откуда-то сверху. Голос скорее ангельский, не человечий. Покрутил башкой на дома, на облака и деревья, никого такого с крыльями не увидел. Голос направил:

— Мотя, я здесь, на третьем этаже.

Над «Белым Носорогом» в приоткрытую дверь балкончика выглядывала Юля. Впору петь серенаду.

— Мотя, пожалуйста, поднимитесь. Девятая квартира, код 357.

Я страшно ей обрадовался. Внутри чего-то щёлкнуло, запело. Оказывается, скучал по ней. И ещё как. Если согласится, заберу с собой. Если не согласится — всё равно заберу. Так бывает, приехал за одной, нашёл ещё лучшую. Лишь бы её не тянуло к танцам. Да. Вернусь в Питер, налажу дела, вывезу её из этой дыры. Из этого музея в архитектурном стиле «Гитлер-югенд».

В подъезде зеркала и лепнина под мрамор. А может, правда мрамор. Выглядит богато. Интересно, как она тут оказалась. Может, клад нашла. Или вдруг тоже окажется внучкой пароходного магната. Всё равно заберу с собой. Лифт модели «хочу здесь жить». Никаких откровений чёрным маркером «Ленка-дура». Автоматика распознаёт вандалов и убивает синей молнией.

Юля проводила меня в огромные какие-то хоромы. Коротко стриженая. Похорошевшая, в игривых шортах. Я собирался с духом, хотел выговорить матримониальное предложение, но она убежала за угол, вернулась с бумагами в руках:

— Вот, Мотя, смотрите.

Это были мои ей письма. Больше десятка, надо же.

— О, да. Как не узнать. Юля, я напишу вам таких целый шкаф, потом. Послушайте…

Она увернулась, пританцовывая. Первый раз вижу её такой, довольной. Ей ужасно идёт.

— Мотя, Мотя подождите. Я первая хочу рассказать. Марк Андреевич читал ваши тексты. Он сказал, вы молодец и что издательство их проглотит. Он уже договорился с их директором, вам выпишут аванс. Небольшой, но ведь вы не Федя Достоевский. То есть они ещё не знают. Сложите из писем романище, станете Лев. Нет, Матвей Толстой. Идите, идите к нему, он сам вам всё расскажет.

Юля толкала меня к огромным дверям.