Это! Моя! Земля!(СИ)

— Да, так… Пятьдесят восьмой год, у меня мама только в шестидесятом родилась, дед, наверное, за бабушкой только ухаживать начал… А кто-то уже подумал, что рано или поздно может что-то произойти, и понадобится много… да вот тех же мочалок… Дал команду изготовить, упаковать, убрать на склад… Пятьдесят лет прошло. Пол столетия. А понадобилось — раз, и есть… И при этом чуть не вся страна военных дураками считает… Как же так?

Грушин глубоко вздохнул и уныло махнул рукой, мол, чего уж там, дело прошлое…

— Просто «боевому» гуашь и кисточку не всучишь… А в невоюющей армии цвет травы на газоне и бордюров, да блеск бляхи на ремне куда важнее, чем сколько раз солдат в этом месяце на стрельбище был. И начинают рулить «штабные»… А потом, вот прямо как сейчас, и всегда — совершенно внезапно, точно в задницу клюёт жареный петух и «штабные» впадают в панику. Потому как приказать солдату бордюр побелить они могут, а вот роту под обстрелом в атаку поднять — это уже вряд ли. Даже самый тупой «штабной» понимает, что на войне от правильных приказов и грамотного руководства зависит, в том числе, и его жизнь. А дороже своей задницы для него ничего на свете нету. И власть меняется, командовать снова начинают «боевые»… И так по кругу…

Грушин вдруг замирает и легонько встряхивает головой, словно отгоняя какое-то наваждение.

— Так, молодые-красивые, — обводит он глазами притихших и только что внимательно слушавших девушек, — и чего это мы тут бездельничаем? Баня — дело святое, а вот выходного вам никто не обещал. «Отпуска нет на войне», слыхали? Ну-ка, подъем и пошли дальше заниматься!

Позаниматься им не дали. Не успели девушки толком встать с лавки, как на темно-зеленом командирском УАЗе приехал давешний, похожий на слегка потолстевшего и потерявшего форму богатыря, полковник Алексей. Правда, в отличие от прошлого раза, настроение у него было, мягко говоря, не очень. Хмуро кивнув всем девушкам разом, он взял Николая Николаевича под локоть и увел в дальний угол дворика перед ангаром. Говорили они тихо, но с каждой секундой Грушин мрачнел все сильнее. Пару раз он, судя по мимике и жестам, явно пытался возражать. Похоже, безуспешно, потому что в завершении разговора он громко и отчетливо выругался и, махнув рукой, отвернулся от собеседника и пошел к входу в склад, бросив через плечо:

— Ну вас к черту, Алексей! Я сразу предупреждаю — хреново закончится.

— Николай Николаич, ты ж понимаешь, я в бригаде не самый главный, надо мной комбриг… — со страдальческим выражением лица тянет полковник.

— Мудак твой комбриг. Всегда мудаком был — им и остался! Но у вас-то с начштаба мозги, вроде не засохшие.