Если бы меня спросили

За то, как она бежала за его такси, а он так и не остановился. За то, сколько раз сказала, что это не она, а он ей так и не поверил. За то, что вёл себя как мудак.

— Ира, Вадим! — крикнула мама.

— Угу, — кивнула Ирка и распахнула дверь комнаты.

— Ух ты! — с порога заметил Воскресенский новую стрижку, улыбнулся.

Широко, радостно, как ни в чём не бывало. Его явно отпустило. Жаль, что её — нет.

— Мы разве договаривались, что ты зайдёшь? Или боишься, я не найду дорогу? — усмехнулась Ирка.

— Я пришёл извиниться, — вздохнул он.

— Да? — нарочито удивилась Ирка. — А чего вдруг? Выяснил, что это не я? И не мой аккаунт?

— Я был не прав, Ир. Категорически неправ. Прости! — смотрел он на неё умоляюще.

— Как у тебя всё просто, Вадим, — хмыкнула Ирка. — Обидел, потом извинился — и всё пучком. Только фарш назад не прокрутишь. Ты мне не поверил. А это единственное, о чём я тебя просила — доверять. Но мои слова для тебя ничего не значат. Для тебя всё важно, кроме них, — она развела руками. — Прости, но нет.

Она могла бы добавить, что он смертельно обиделся на отца и обвинил его во всех грехах по таким же надуманным обвинениям. Поверил, что тот изменял умирающей матери и не принял никакие объяснения, предпочитая верить во что хотел.

Ещё она могла сказать, что это — черта его характера: поспешность, горячность и слишком быстрые, необдуманные выводы.

Но, конечно, не сказала. Она была обижена, но не хотела его потерять.

67

— Что нет? — нахмурился он.

— Я не готова тебя простить, Вадим. Как-нибудь в другой раз.

Ирка отвернулась к окну. Сложила на груди руки. И не знала, чего хочет больше: чтобы он ушёл, или чтобы остался. Одинаково. Если он уйдёт, она сможет вдоволь наплакаться, если останется — выговориться и возможно, свести конфликт на нет.

«Поздно, Петя! Он в моей жизни навсегда. Он отец моего ребёнка».

— Я заеду за тобой попозже, к вечеринке, — принял Воскресенский неправильное решение.

Тихо скрипнула дверь.

Ирка рухнула на подоконник, словно ноги устали её держать.

«Это просто гормоны, — вытирала она слёзы. — Просто гормоны. Выплачусь — и мне станет легче. Тогда и прощу».

К тому времени, как Воскресенский снова приехал, Ирка была при полном параде.

Короткая юбка, летящая кофта, его браслет на тонком запястье, туфли на головокружительных каблуках. Тонкая, звонкая. Струна, бередящая душу. Осока, что голыми руками не сорвёшь. Птица, что в клетке не удержишь.

Она видела, как Воскресенский сглотнул. Но гордо тряхнув головой, сделала вид, что не заметила. Конечно, она его простит, но кто сказал, что до этого не помучает?

«Как ты там сказал? — повернулась Ирка, когда въехали в ворота дома. — Я веду себя развязно? Так я покажу тебе, что такое развязно».

— Девочка моя, — рванула она к Рорке обниматься.