«Если», 2009 № 04

 — И зарубите на курносом своем носу — даже коли клочка суши нам проклятый корсиканец не оставит, море — наше! Даже коли от всего Отечества всего лишь десяток саженей останется — это будет «Бешеное корыто»!

— Ты насмотрелся трагедий на театре, Бахтин, — заметил, появляясь из темноты, Никольский. — А у него матушка с братцами, как на грех, на лето из столицы в подмосковную убралась, где они теперь — неведомо…

— Не уходите, не покидайте меня, — совсем уж жалостно воззвал я.

— Мы всю эту неделю вместе воевали, неужто сие для вас ничего не значит? Мы город взяли… мы трофеи взяли… Господи, неужто все было напрасно?!

— А, теперь-то ты понял, что значит напрасно? — спросил Бахтин.

— Ты понял, каково кровь проливать, ежечасно жизнью рисковать, а потом обнаружить вдруг, что ты Отечеству своему более не нужен и с отвагой своей вместе?

Он намекнул на поход сенявинской эскадры, сперва столь замечательный, а под конец — бесславный. Он не хотел, а проговорился о своей обиде, от которой душа его закаменела и утратила многие необходимые душе способности. Или же сам он их отсек нелепым своим кортиком, оставив лишь то, без чего не обойтись в бою, да непомерную гордость, опору свою и тяжкий свой крест…

Я до сих пор Отечеством своим оставлен не был и чувства этого не знал. На ум пришел почему-то подводный черт с его вопросами.

— А что есть Отечество, Бахтин? — спросил я не менее велеречиво, чем он толковал только что о «Бешеном корыте». — Разве дом мой для тебя не Отечество? Разве всякий дом, где ты родной, не Отечество?

— Нет, Бушуев, тебе не понять… Ты счастлив, зная, что в бою оно — за спиной твоей… А что за моей спиной — одному Богу ведомо… волны да ветер… Однако отступать не собираюсь…

— Будет вам, господа, — обратился к нам Иванов. Он стоял в распахнутых дверях, уже без походного сюртука, в одной рубахе. — Пора на отдых. Бог весть, что придумают для нас с утра командиры…

Я встал перед Бахтиным, глядя ему в лицо.

«Стыдно тебе продолжать нелепую склоку, когда стряслась истинная беда», — вот что пытался я передать ему взглядом своим.

Он пожал плечами, повернулся и пошел в дом.

А вы полагали, такой упрямый черт рухнет мне в объятия и примется вопить на всю Господскую улицу, вымаливая прощение?

Да и мне было не до объятий. Я с помощью верного Васьки добрался до постели своей, рухнул и заснул, не чувствуя, как Васька стягивает с меня гусарские ботики и отстегивает перемазанный мелом черный ментик. Коли бы эту историю написал один из славных сочинителей наших, то непременно заставил бы меня увидеть во сне чешуйчатого моего приятеля с колодой карт в мокрой перепончатой лапе. Но, клянусь усами, саблей моей клянусь, что не увидел той ночью во сне решительно ничего.