Есенин: Обещая встречу впереди

"

"Что же касается Ахматовой, то Есенин так и не научится всерьёз воспринимать женщин в поэзии — это у него крестьянское; впрочем, Пушкин тоже не воспринимал. Есенин прочёл своё, Ахматова — своё. Играя в деревенского простака, Есенин резюмировал:

— Хорошо, но слишком много про любовь!

— А про что надо было? Про кобыл?

Есенина раздражало: дама, а такие вещи говорит, будто не стесняется совсем. Как муж такое позволяет?

Подумав, Есенин добавил, что в стихах Анны Андреевны «много непонятных слов». На что она ему резонно ответила, что в его стихах слов, известных только в Рязани, куда больше, — и была права.

* * *

В октябре Есениным была написана небольшая поэма «Галки», посвящённая отступлению русских войск из Пруссии. Автор принёс её в «Ежемесячный журнал» — не взяли по причине явной антивоенной направленности; при этом всё остальное предлагаемое им публиковали немедленно. Поэма потерялась и по сей день не найдена.

Клюевский настрой был ещё жёстче есенинского.

С изданием книги «Радуница», которую Есенин изначально посвятил, между прочим, не Клюеву, а Городецкому — своему крёстному отцу в поэзии, — ничего не получалось. Тогда возникла идея опубликовать её в провластном издательстве «Лукоморье», специализировавшемся на патриотических книгах. Узнав об этом, Клюев написал Есенину: «Я слышал, что ты хочешь издать свою книгу в “Лукоморье”, — и это меня убило, — преподнести России твои песни из кандального отделения…»

Их с Клюевым солидарность взглядов касательно войны крепилась на общей и объяснимой почве: они знали,　 что основной тягловой силой войны является мужик. Одни пьют за победу, а тащит всё русский крестьянин.

Поэт Всеволод Рождественский вспоминал, как Есенин говорил ему однажды: «Какие стихи мы будем писать после войны? Опять начнутся „розы“ и „мимозы“? И неужели нельзя будет говорить о народе так, как он этого заслуживает? Я так думаю, что ему никто спасибо за эту войну не скажет».

Как Есенину отвертеться от передовой, придумал Городецкий: пойти в санитары.

— Крови боишься?

— Нет, не боюсь.

— Тогда будем пробовать.

Надо было поторапливаться: 27 октября Есенина должны были призвать.

В начале октября Городецкий обратился к уполномоченному по полевому Царскосельскому военно-санитарному поезду № 143 её императорского величества государыни императрицы Александры Фёдоровны полковнику Дмитрию Николаевичу Ломану: есть тут у нас один удивительный юноша, жалко было бы загубить такой дар; не возьмёте ли вы его послужить в свой поезд?

Посредничество, однако, шло не только через Городецкого.

Другим человеком, просившим Ломана за Есенина, был… Григорий Распутин.

Сохранилась замечательная записочка Распутина Ломану: «Милой, дорогой, присылаю к тебе двух парешков.