Есенин: Обещая встречу впереди

Но что толку обижаться на Блока? С таким же успехом можно обидеться на Адмиралтейский шпиль.

О чём говорили, неизвестно. Блок записал в дневнике: «Н. А. Клюев — в 4 часа с Есениным (до 9-ти). Хорошо». По записи видно, что Клюев в этой паре главный для Блока; одного Есенина он и в этот раз не принял бы.

Есенин похвастается в письме Любови Столице: «Вчера мило гуторил с Блоком» (видны и гордость, и самоирония). Заодно признается — и тоже не без иронии: «Одолеваем ухаживаньем Клюева». Последняя фраза в письме: «Жду так же, как и ждал, Вас до моего рождения».

Томящийся Клюев предлагал снять квартиру на двоих или хотя бы номерок на часок. Есенин поначалу делал вид, что не понимает, в чём дело, а понемногу начал вести себя и вовсе неожиданно.

В те же дни в очередной раз отправились с Клюевым в гости — на этот раз к певице Надежде Плевицкой. Клюева она знала, любила, даже однажды сапоги ему подарила взамен стоптанных.

Есенин, при знакомстве показавшийся Плевицкой скромным и застенчивым, вдруг переменился и начал откровенно над Клюевым трунить, едва ли не унижая его. Клюев в ответ на жёсткие есенинские шутки вдавил голову в плечи и опустил глаза, не в силах утихомирить своего «голубя».

Есенин будто бы показал Плевицкой: если вы думаете, что я с Николаем Лексеичем сплю в одной кровати, — это не так, уверяю.

* * *

Близился первый вечер общества «Страда».

Есенину заказали фрак.

Когда он его примерил, выяснилось, что всё это выглядит ужасно. Детское лицо, сложение худощавое, почти мальчишеское, и фрак… Не то.

И здесь, наконец, озарило сразу и Клюева, и Городецкого: надо нарядиться а-ля рюс!

(Спустя пару лет Городецкий будет утверждать, что не имел к этому маскараду ни малейшего отношения, и всё свалит на Клюева.)

Шёлковую голубую рубашку! — кричит Клюев. — Будет как шёлковый, мой голубь-то!　Нет, лучше белую! — возражает Городецкий. — Будет как белый шёлковый голубь!　Шаровары ему — плисовые! Сапожки ему — остроносые! Цветные, на каблучках!

Ну-ка, Серёжа!

Нарядился. Эти двое взглянули и ахнули: мечта!

И рязанский, и пейзанский.

Клюев достал румяна (у него были) и нарумянил Серёжу. Был бледненький — стал как яблочко наливное.

Золотой поясок ему повязал, а на поясок — гребешок.

Городецкий сходил за балалайкой — вот тебе, балалаечка, весенний братик. Или всё-таки гармошка? Сходил ещё раз и принёс гармонь.

Они так им восхищались, так любовались, так расталкивали друг друга, чтобы поправить на нём то воротничок, то поясок, что Есенин им доверился: так и вправду лучше.

Даром, что парней в таких нарядах он в Константинове не встречал никогда. Разве что на открытках видел.

Есенин навязал городу свои стихи; город в ответ навязал ему свой театр.

Городецким руководило чувство нисколько не народное, но исключительно эстрадное.