Есенин: Обещая встречу впереди

Воспринял падение с лошади как знак свыше: парень, остановись, а то в другой раз, как дети Айседоры, с моста свалишься — и поминай как звали.

Есенин, пользуясь случаем, сбежал в Сестрорецк — там у знакомых жильё освободилось.

Посидел там день, два, три — трезвый.

Писал, читал, отсыпался. Просох, прояснился.

И вскоре заскучал: ну сколько можно писать, сколько можно читать?

Стал раздумывать, кого зазвать.

Если явятся имажинисты — они юные, им море по колено, — опять начнётся.

Приблудный — тоже пьянка неизбежная.

Клычков, Орешин? Тяжело с ними.

У Чернявского семья, театр.

Вдруг вспомнил: а Вася Казин? Солнечный, молодой, непьющий. Вот его!

И написал Казину письмо: приезжай, Вася.

Даром что первый сборник его стихов разругал.

Это ничего. У Эрлиха вон вообще пока ни одного хорошего стихотворения нет, разве что склад ума поэтический, обнадёживающий.

А у Васи хотя бы десяток отличных стихов есть.

* * *

Казин, хотя и горд был, что его позвал сам Есенин, вырваться не смог.

Из Сестрорецка Есенин вернулся в Ленинград."

"Главой Ленинградского отделения Госиздата работал Илья Ионов (настоящая фамилия — Бернштейн) — пятидесяти семи лет, в прошлом профессиональный революционер. Харизматик, одесский еврей, в 1908 году по обвинению в принадлежности к военно-боевой организации Санкт-Петербургского комитета РСДРП был приговорён к восьми годам каторги и отбывал её в каторжных тюрьмах, в том числе в Шлиссельбургской крепости. Так и просидел до Февральской революции. Теперь он был высокопоставленным партийным функционером — членом Центральной контрольной комиссии РКП(б), а также автором двух никем не замеченных книжек стихов, шурином главы Ленинграда Григория Зиновьева и председателем Ленинградского общества политкаторжан.

Они познакомились и начали — насколько это возможно, учитывая разницу в возрасте, статусе и убеждениях, — приятельствовать.

Есенина всегда тянуло к большевистским лидерам — тут была особая смесь любопытства и восторга, и обиды, и даже в какой-то степени затаённой неприязни, от которой он явно хотел избавиться, и — куда без него — крестьянского лукавства: сейчас я с вами сойдусь, а вы меня прокатите на своём большевистском горбу.

В случае Ионова-Бернштейна нельзя не отметить и того, что Есенина непреодолимо тянуло к представителям этого древнего, поразительного народа.

Испытывая перманентное раздражение по поводу своих насыщенных и непростых русско-еврейских контактов, Есенин в то же самое время нацеленно стремился сойтись, сдружиться, объясниться с кем-то, способным ответить на накопившиеся вопросы. Должны же все эти противоречия иметь хоть какое-то объяснение!

Не Эрлиху же держать ответ.