Есенин: Обещая встречу впереди

Когда прибылям поступать неоткуда, сразу повсюду обнаруживаются жуткие прорехи, которые нечем латать.

Отовсюду повылезали кредиторы. Вдруг выяснилось, что, уезжая в Америку, Айседора забыла оплатить работу портного, одевавшего Есенина; в другом месте её Серьожа набрал мужской косметики — и там тоже висел навязчивый счёт на круглую сумму; даже водителю, доставившему их в Париж в финальной части долгой дороги из Берлина, ещё не покрыли трудовые расходы.

На 27 мая Айседора назначила своё выступление во дворце Трокадеро.

Импресарио она так и не нашла, и всем занимались её брат Раймонд и секретарь Джо Милуорд.

В самом начале выступления Дункан объявила со сцены:

— Меня называют большевичкой. Но я была в России и не знаю, что такое большевизм. Ленин — идеалист. Он строит новую жизнь — то, к чему и я давно стремлюсь.

Опыт большевистской агитации в США, закончившийся лишением гражданства, научил её многому. Продолжение этой темы во Франции, хотя и в смягчённом варианте, объясняется просто: Дункан всё сильнее верила в то, что говорила, и Есенин её никогда не переубеждал.

После концерта дома у Айседоры снова состоялась вечеринка.

В этот раз чествовали не Есенина, а Дункан, поэтому он принял лишнего и, к удовольствию Айседоры, скоро ушёл спать.

Дело было за полночь; на пианино играли сонату Бетховена, когда вдруг на лестнице второго этажа объявился всклокоченный и остервенелый Есенин.

Лучшие люди Парижа, наслаждавшиеся классической музыкой, обратили взоры к нему и услышали, что они (цитируем мемуариста) — «банда надутых рыб, грязные половики для саней, протухшие утробы, солдатское пойло».

— Вы разбудили меня! — орал Есенин, подыскивая подходящий предмет, чтобы бросить в этих людей.

Мемуарист не очень хорошо знал русский язык и, судя по всему, в словосочетании «свиное пойло» услышал что-то созвучное с «войной», а посему ошибочно определил это как «солдатский суп»; в свою очередь таинственные «половики для саней» были, безусловно, обычными «ссаными тряпками».

Да, так назвал Есенин гостей Айседоры.

Необходимый предмет был им обнаружен: огромный канделябр.

Есенин схватил его и запустил в огромное зеркало — будто бы репетируя финальную сцену «Чёрного человека».

Зеркало с грохотом осыпалось.

Французские мужчины, даром что богема — музыканты, журналисты, танцоры, — не растерялись и бросились на русского поэта.

Его скрутили. Связанный, он продолжал страшно обзываться и поносить французскую нацию.

Кто-то вызвал полицию. Явились четыре ажана на велосипедах.

Связанного Есенина, стараясь не задевать головой о двери, вынесли и только на улице ослабили путы.

Высвободив руки и ноги, Есенин на удивление покладисто пробормотал:

— Полиция — хорош.