Есенин: Обещая встречу впереди

…Уже давно мне стала сниться

Полей малиновая ширь,

Тебе — высокая светлица,

А мне — далёкий монастырь…[89]

Пойду в скуфье смиренным иноком

Иль белобрысым босяком

Туда, где льётся по равнинам

Берёзовое молоко…[90]

…Не за песни весны над равниною

Дорога мне зелёная ширь —

Полюбил я тоской журавлиною

На высокой горе монастырь…[91]

Все три фрагмента объединяет одно: растворённость монастырского, богомольного труда в природе. Везде монастырь соседствует с ширью, равнинами, полем — он и сам будто часть природы. И даже стремление к нему — «журавлиное».

Но в том же 1916-м, зимой, Есенин вдруг — в самый разгар бесконечной уже войны — пророчествует о скорых переменах:

…Встань, пришло исцеленье,"

"Навестил тебя Спас.

Лебединое пенье

Нежит радугу глаз.

Дня закатного жертва

Искупила весь грех.

Новой свежестью ветра

Пахнет зреющий снег…[92]

Что же? Что случится?

Предчувствия его — почти музыкальные. Приходят к человеку в состоянии полузабытья — и звучат:

Колокольчик среброзвонный,

Ты поёшь? Иль сердцу снится?

Свет от розовой иконы

На златых моих ресницах.

Пусть не тот я нежный отрок

В голубином крыльев плеске,

Сон мой радостен и кроток

О нездешнем перелеске…[93]

И вновь — русский перелесок как синоним рая. Казалось бы, написавший эти стихи уже много согрешил в сознании своём («не тот я нежный отрок»), а кроток только во сне; но что-то, звучащее не отсюда, обещает иную радость.

И — радость грянула.

Тучи с ожерёба

Ржут, как сто кобыл,

Плещет надо мною

Пламя красных крыл.

Небо словно вымя,

Звёзды как сосцы.

Пухнет Божье имя

В животе овцы.

Верю: завтра рано,

Чуть забрезжит свет,

Новый над туманом

Вспыхнет Назарет…[94]

Одному своему товарищу Есенин как-то признался: «Школу я кончал церковно-приходскую, и там нас Библией, как кашей, кормили. И какая прекрасная книжица, если её глазами поэта прочесть! Было мне лет 12, и я всё думал: вот бы стать пророком и говорить такие слова, чтобы… за душу брало. Я из Исайи целые страницы наизусть знал…»

…И мыслил и читал я

По Библии ветров,

И пас со мной Исайя

Моих златых коров. [95]

Книга пророка Исаии воистину поэтична и яростна — это один из самых жёстких в обличениях пророков. Но Есенин верил, что даже с ним он в состоянии был бы найти общий пророческий язык — по одному же лужку гуляем.

Цикл религиозных поэм о революции выказывает безусловную осведомлённость Есенина в молебных песнопениях, в жанрах гимнографической поэзии — таких как тропарь, канон, псалом, акафист.

Происходящее он воспринял как Божественное откровение.

…О, я верю — знать, за муки

Над пропащим мужиком

Кто-то ласковые руки

Проливает молоком. [96]

Есенин пророчествовал и верил. Кажется, его пытались остановить.

Он сам рассказывал в стихах:

Отвори мне, страж заоблачный,

Голубые двери дня.