Эра негодяев

Закончил, вернулся, служил в Министерстве государственной безопасности.

— То есть вы из прежних специалистов? Из времен социализма? — удивленно перебила его немка.

— Можно сказать, уникальный случай. Раритет. Можно в музее выставлять. — Ответил Молнар. Действительно, кроме него, таких, из 'бывших', сегодня в органах национальной безопасности осталось — раз-два, и обчелся.

— Да-а, забавно. То есть работать будем против прежнего союзника… — каким-то глуховатым голосом произнесла 'Юля'.

Ага, стало быть, как он и думал — какую-то пакость в Берлине замыслили против России. Ну что ж, этого следовало ожидать.

— Юля, а вы не коснетесь краешком темы нашей завтрашней совместной работы?

Барышня подняла на него глаза. Какие они у нее тревожные! И предательские морщинки по углам…. Нет, ей никак не меньше тридцати — просто улыбка у нее юная, бесшабашная; да и следит за собой, судя по всему.

— Нет, Ференц. О делах — завтра. Да и обстановка, как видите, не очень…

Действительно, вокруг них сидело несколько человек, и любой из них, при желании, мог послушать, о чем они между собой воркуют. Это ничего, что разговор между ними идет по-русски; знатоков тут пока с избытком…

Они закончили ужин, и. расплатившись, встали из-за стола.

— Уф-ф, обкормили! Спасибо вам, Ференц!

Старший советник удивился.

— А мне-то за что? Это поварам спасибо. Здешний шеф — мой хороший приятель, мы с ним вместе ездим осенью в Словакию, охотиться на уток. Вы правильно сделали, что всё доели; у нас, у венгров, есть такое поверье: оставить что-нибудь на тарелке — обидеть повара.

Фрау Шуман улыбнулась.

— Все было такое вкусное, что было просто чертовски жаль оставлять хоть что-то несъеденным. Пришлось съесть — а теперь вам придется меня до машины нести!

Впрочем, несмотря на свои слова, спутница Молнара довольно бойко подошла к машине и впорхнула на сиденье.

Он довез ее до Белградской набережной, проводил до двери квартиры, церемонно вручил ключ. Затем взял ее за кончики пальцев правой руки, поднес к своим губам и деликатно поцеловал.

— Боже, как романтично! — Смеясь, воскликнула 'Юля': — Ференц, вы неисправимый мечтатель! — А затем, подняв на него глаза, серьезно спросила: — В этом городе еще остались мужчины, целующие дамам руки просто так, из вежливости?

— Думаю, еще есть немного. Мы, венгры, очень церемонная нация.

— Что ж, очень жаль, что в Германии эти церемонии отбросили. … И уже очень, очень, очень давно. Последний раз мне целовал руки один человек… Тоже — в прошлой жизни. — Она помолчала. Потом спросила: — А вы, Ференц, не жалеете о старых временах?

— Ну, Юля, мои старые времена и ваши — это двое разных старых времен, как говорят в Одессе.

Она в ответ засмеялась, затем твердо, по-мужски, пожала ему руку и сказала:

— До завтра, Ференц.